Владимир Ильин – Лютоморье (страница 37)

— Обойдется, Сав.

— Ох и сведешь ты меня в могилу… Сердцем прошу — ничего на следующей границе не говори! Сам я с ними стану речь вести… — Тяжко поднялся Сав на ноги, да на воздух пошел. — Да взятку — тоже сам суну! Это ж надо, боярина с дочкой…

— Вот же дурак, — буркнули из сундука, стоило Саву нас покинуть. — Не понимает, что княжич чернильного заморочил попросту. Он бы и мать в телегу твою подсадил, ежели такова воля княжича была. А что княжич монету сунул — так дабы морок когда прошел, тот человечек глупый сам решил, что своей волей нас через границу пропустил! Хитер и мудр княжич А-Шеваз.

— Вон, Лала, смотри, как человек кушать хочет.

— И вовсе нет! Восхищаюсь я искренне, и всего делов! — Возмутился тот тихонько.

— Раз так, то покормим к вечеру ближе. — Замял я разговор, да на свое место, Лалу потеснив, устроился. — Сав давеча говорил, в городке заночевать хочет. После ужина с собой гулять возьму.

— Меня? — Обрадовался сундук.

— Тебе еще одно княжество пролежать осталось. Лалу спрашиваю.

— Пойду, княжич. — Обрадовалась та.

Все одно — скука смертная в караване версты считать.

— Скромнее оденешься.

— Как скажешь, — чуть расстроилась она, но все одно — веселая осталась.

Городок я тот знал — когда с запада на Остров шел, через него проходил. Большой, на много сотен дворов, названием Арса — стоял он на перекрестье торговых путей и бедным быть никак не мог. Ежели бы не строгий указ, волшебного зверя и иные вещи только на Острове да на берегу его продавать — то дальше купцы и не ходили бы. А так — все одно до Острова идти, но перед ним и роздых получить можно, и новости послушать из чужих земель. И не так тут дорого, как дальше на север будет.

Я до того проездом был, торопился — знал, что погоня может быть. Но все одно — многое приметил да запомнил, и вместе с Лалой знал, куда пойду.

Монетку дав караванному работнику, саней с возчиков потребовал себе найти — а там, с Лалой на лавки мягким укрытые сев да теплым накрывшись, поехали мы.

Я — вперед смотрел, Лала головой вертела по сторонам да охала, на каменные дома глядючи. Тут не редкость они — а она, поди, и не знала, что такие бывают. Опять же, иные сани навстречу катят — а в них люди богатые, мужья в мехах да дамы в шубах и платках дорогих. На них тоже смотреть любопытно — какие люди бывают. Торг пересекли — так Лала чуть не выпала, скоморохов у края торга увидев. Те, ловкачи, на плечи друг другу забирались да кувыркались через спину. А один, видом богатырь, факелы в руках крутил по три-пять за раз. Но все одно — толпа обступила, и не видать, что там еще есть.

— Завтра, может быть, — буркнул я в ответ на просящий взгляд.

Караван вряд ли сразу уйдет — у купца Сава и тут дела да знакомцы имеются.

Сани вскорости к постоялому двору подкатили — не самому богатому в городе, а все одно в три этажа да в каждом оконце светляк видно. Да и с улицы слышно — играют музыку на первом этаже, да выплясывают люди — аж гул по доскам. Тратят монеты для увеселения сердца — ибо монеты той еще много.

К саням нашим тут же служка подскочил, ковер под ноги бросил — ибо хоть и холод, а все одно раскатали сани снег до месива. Да и приятно сделать хотел, не иначе — за что монету мелкую с поклоном принял.

— Ждать вас, княжич? — Возница спросил, свою монету тоже с довольством поймав.

— Нет, до утра тут будем.

— А я по утру и встречу! — Заверили меня в спину.

Я кивнул равнодушно — пусть так. Сам вперед пошел, Лала, понятно, следом увязалась.

Служка, ковер скатав, вперед бросился — двери открывать — но я его придержал.

— Смотрю, человек ты смышленый да службу свою знаешь, — бросил я, в глаза его глядючи.

Прохвост еще тот — но такой и нужен.

— А как же, княжич, — кланялся он да улыбался угодливо.

— Комнату мне чистую, без клопов. Бочку воды горячей омыться. И деву чистую да смышленую, на всю ночь, — понизил я голос. — Сделаешь?

Тот на Лалу покосился.

— Она тоже будет. Потому смышленая нужна, понимаешь?

— Все понимаю, княжич. Все сделаю! — Смотрел, сукин кот, с честными глазами.

— На тебе задаток, — сунул я ему три серебряные монеты. — Как все сделаешь — еще две будет.

— Благодарствую, княжич! Управлюсь мигом! А комнату — сей же час покажу!

— Тогда веди. — Хлопнул я его по плечу.

Да мельком на Лалу посмотрел — стоит та растерянная, не понимает ничего. Но на улице не осталась — за мной пошла.

А там и на третий этаж поднялись по ступеням дубовым, да пропавший было служка с ключом вернулся и, вновь опередив, тяжелую дверь передо мной открыл.

Там тоже светляк горел — и от увиденного в хорошее настроение я пришел. Ибо кровать была большой да белье на нем чистое. Стол резной имелся да три кресла, тканью обитые. Но главное — в очаге растопленном дровишки потрескивали, жар отдавая, а из окон — настоящим стеклом набранным — городок Арса был виден как на ладони, восточная его часть. Значит, рассвет разбудит — люблю я такое.

Служка, дров изрядно подкинув, вновь с поклоном исчез, пообещав, что скоро бочку с водой поднимут.

— Раздевай меня, жарко, — повернулся я к Лале, что даже на окно не смотрела — все в огонь глядела да стояла бледная. — Ну?

Та дернулась, да замерла. А потом, с собой совладав, шубу с меня стянула да на крюки у входа повесила.

— Не болеешь, нет? Двигаешься, что сонная.

— Прости, княжич. — Голову понурив, принялась управляться та ловчее.

А там и воду принесли — омылся да Лале велел.

Монетки серебряные у входа оставил — да недолго им лежать было. Служка заглянул, поясной поклон отвесил, да деву вместо себя завел — высока, волосом светла, да вся из себя веселая. Хоть и стесняться пыталась, когда меня без всего увидела да Лалу заметила.

Стоять я ей долго не дал — в бочку еще раз окунуться велел, да наблюдал лениво. Все одно ей раздеваться — не для разговоров приглашена.

А там Лале всякие буквы показывал, ее тоже растормошив — хоть та без особого рвения сегодня училась.

Утомившись с уроками, деве еще одну монетку скинул да велел к себе идти. Кровать хоть и широка, но при чужом человеке редко спать получается. К Лале — и то не сразу привык.

В этот раз Лала прижиматься ко мне не хотела — да и вовсе на край легла, лицом к отсветам оконным, что на стене были.

— Обиделась? — Спросил я в тишине, руку за голову закинув.

Вторая все одно на подвязи была. Хотя Лала, как мне кажется, давно догадалась, что не так и силен правой руки недуг.

— Как можно, княжич. Не смею я.

— Обиделась. Так быть и должно, для того и с собой брал.

— Обидеть?..

— Показать, как больно бывает. Как слезы глаза туманят. Как все, что представлено было, в труху рушится.

— Злой ты, княжич.

— А скажи мне, Лала. Придет завтра человек и скажет — хочешь ту боль не чуять больше?.. Чтобы княжич только твой был?

— Хочу.

— Тогда скажет он — убей. Скажет — отрави. Скажет — мне все слова докладывай его. Сделаешь?

— Нет…

— Сделаешь. Ибо скажет он еще — вот этот человек злой шепчет, что Лалу убрать надо подальше. А убьешь — не будет разлучника. А это, например, брат мой будет.

Лала пошевелилась тревожно.

— Еще он скажет — от отравы сгорит быстрой болезнью красивая девка, и княжич к тебе вернется. А это — не девка, а человек мой надежный, что для меня дело большое совершает. Что девкой рядится и ко мне в покои ночью ходит — так чтобы не узнал никто.

— Я ведь не дурная, княжич. Не стану!

— Станешь. Сердце заболит — да человек будет с тобой ласков, всего меня ему продашь.