Владимир Ильин – Лютоморье (страница 36)

Остальные мытари вдоль каравана разошлись да в сани жилые заглядывать принялись. Стало быть, досмотр этот уже не товара, купцу принадлежащего — а людишкам его. Да и вдруг среди скарба караванных работников ценное купец решит припрятать, что тоже бывает.

Нас досмотр тоже не избежал — но как узнали, что в санях княжич едет, подтолкнули в мою сторону самого тощего, молодого да голодного. Ибо с княжичами — оно по-всякому разговор сложиться может.

Иной раз — осерчает да пороть начнет. Ему, конечно, за это строгое слово скажут да виру постановят платить — но своя спина всяко дороже монетки, что мимо в казну княжескую уйдет. Вот и не торопятся старшие да опытные ко мне в гости.

А я и рад, наверное. Голодного — его и хлебом накормить можно. А вот сытого — и большим пиром удовольствовать не всякий раз выйдет.

— Цув меня звать, княжич. — Смотрел мытарь хмуро за спину мою — я-то рядом с возницей на облучке устроился. — Разреши сани твои осмотреть. То не моя прихоть, а княжье поручение исполняю.

— А и разрешу, чего нет. — Не так уж и ловко поднялся я, руку перевязанную показав, да внутрь шагнул. — Заходи, Цув. Вино пьешь?

— Благодарствую, да на службе не велено, княжич. — Подскочил тот ловко, головой заглянул, но телом на морозе остался.

Зато носом принялся как тот кот водить, что в подпол под амбаром заглянул. Да тут же на сундук уставился. И уже позже — на Лалу, в платье под нее шитое принарядившуюся да смирно сидевшую очи долу, где я обычно сплю.

Сундук его привлек больше.

— Дозволь спросить, что внутри, княжич?

— А папаша вот ееный, — жестом показал я на Лалу, да рукой махнул, чтобы заходил. — Сейчас, ключи где-то были.

— Как это можно, чтобы человека в сундуке… — Растерялся тот.

— По собственной воле, как иначе. — Достал я с пола связку, да замок отворил и, ключи в замке оставив, крышку приподнял.

Колдун был гол, зол весьма и глазами сверкал молча. А за каждое слово сказанное я ему еще утром обещал по крысе подсадить.

— Больше в сундуке ничего нет, — хлопнул я крышкой, да ключем провернул. — Еще что тебе интересно? — Полюбопытствовал я с налетом скуки.

— Княжич, так ведь непорядок это — человека в сундуке возить. — Возразил он.

— Так у него подорожная есть. Лала — подай отцовы бумаги!

Та передала свиток — изрядно почищенный да разглаженный.

— Вон, все, как и должно быть.

— Княжич, так тут и печатей не хватает. — Возмутился тот тихонечко. — С княжества А-Малла, а это границ немало.

— Ну так я его в сундук в том княжестве и поместил. Когда тот перечить мне стал, что дочку ни за что от себя не отпустит. А она по сердцу мне пришлась — и что, из-за дурака такого ее оставить? — Возмутился я. — Но и зарубить нельзя, эта вот — сразу в рев… Любит папку-то. И до того голову ей родня заморочила, что тоже стала говорить, что против отцова слова не пойдет. Ну и сунул я папашу в сундук да и поехали мы! Теперь, стало быть, при отце-то дочка, как он и хотел! — Поделился я с ним радостно да с ухмылкой. — А всей родне сказал, что ежели тоже не захотят мою Лалу отпускать — так сундуки и на них найдутся.

— Так ведь нельзя, княжич. — С ужасом смотрел тот на меня.

— Что нельзя? — Нахмурился я в ответ. — Любить мне нельзя?.. А ей — меня? Лала — любишь же?

— Люблю…

— Ну вот, любит. Тебе-то хорошо, да с двумя руками целыми — а мне с одной не так легко приходится. Не всякая калечного в сердце примет, — ласково огладил я Лалу по щеке, а та нежилась что кошка.

— Княжич, но…

— Ну что опять? — Возмутился я.

— Мне совета старших спросить надобно, что делать. — Зачесал молодой себе затылок, под шапку меховую рукою, чернилами перепачканную.

— Ай, так я и сам знаю! На других границах уже подсказали люди знающие. — Улыбнулся я ему, да подорожную Зера вниз кинул да к полу сапогом прижал.

А единственной рукой кошелек открыл да взял оттуда монет серебряных.

— Сколько печатей не хватает? — Строго я спросил.

— Ежели все границы сосчитать, да разрешение княжье на выезд, то четырех. — Тут же сосчитал он.

— Давай те печати ставить, — пожал я плечами, да монетку скинул, а там и вторую.

Да так ловко, что и в самом деле легли они на лист, будто оттиски от перстней-печаток, что подорожные скрепляли. Разве что сверкали приятно — Лала еще вчера по моему наущению вычистила.

Ну и обычные печати такого слюноотделения никак вызвать не могли — смотрел тот паренек на них да даром что не облизывался.

Ибо кому монетка — а кому месяц вкусно есть. Кому две монеты — а кому в теплое одеться да сапоги себе справить. А уж три, четыре монеты — это и скотину завести можно, да взятку начальнику сунуть, чтобы ласковее был и по службе вверх не забывал передвигать.

На этой границе ему, поди, только на медь издали смотреть и доводилось — молод еще.

— Ну, все печати теперь есть?

— Ага… То есть, княжич… — Замялся он, да в пуговицу своего одеяния вцепился. — И все-таки…

— Ах, точно! Лала же дочка, за нее тоже печати ставить надобно. — И еще четыре монетки упали рядом с первыми. — Теперь-то порядок с бумагой?

— Теперь вроде и да… — Облизнулся тот на монеты.

— Ну, если не уверен — тогда набольших своих зови, с ними говорить буду.

— Нет-нет, княжич! Все верно теперь — все печати на месте, — земным поклоном поклонился он, да шельмец такой, за это движение все до единой монетки собрал. — Совет да любовь вам, княжич, да детишек побольше! — Да так же задком принялся пятиться.

— А ежели найдешь ты в сердце что печальное в увиденном, — негромко сопроводил я. — То помни, что от лишнего слова и дева эта, и папаша ее на мороз да в застенки попадут, пока все выяснится, а я дальше поехать буду вынужден. И горе тебе за это будет великое.

— Да какое, княжич! Все хорошо у вас — и любовь я от иного чувства отличу легко! — С жаром заметил он. — Ибо и сам жену в дом привел. А папаша — я бы и своего в сундук сунул, если б мог!

— Тогда ступай.

Два золотых Сав просил — это ж надо?.. Восемь монет — да и то мог бы вполовину меньше дать.

Но тут ладно, не обеднею. А этот, глядишь, купит себе что, дабы не застудить себе чего-нибудь, и жена из дома не погнала…

Посмотрел — Лала смущенная сидит да в сторону смотрит. Понравились ей слова чернильного слуги, приятно ей от них. И плохо это весьма.

Недолго еще простояли — у Сава все в большом порядке держится, оттого и подсчеты не затянулись, да и сам он вряд ли скуп на взятку, коя весьма дело ускоряет в делах таких. Не потому, что везет что-то неправильное — а оттого, что время свое дороже отданной монеты ценит. И открылись перед нами ворота — а там, считай, еще городков несколько, да Остров будет. Маятно только мне от этого знания сделалось — да как-то уже совсем чуть. Свыкся я с тем, что на Острове придется содеять — время оно завсегда большой помощник.

Как границу прошли — купец Сав ко мне сунулся с мнимым беспокойством. Мол, во сколько хлопоты мне вошли, не обеднел ли, не нужен ли займ до поры?..

А как услышал, что восемь серебряных монет стоит с живым человеком да в сундуке под замком проехать, да еще его дочку без разрешения родни провести — а там и подорожную поднял да в нее вчитался, то отчего-то весь серым стал.

— Что с тобой, Сав? — Забеспокоился я, да помог ему присесть на мягкое.

А то он — как та рыба, что на лед выброшена — рот открывает, глаза пучит да ничего сказать не может.

Потом, сообразив, вина ему сунул — да купец тот кувшин отпустил, только когда кадык десяток раз дернулся.

— Полегчало, никак?.. — Осторожно уточнил я.

— Полегчало, говоришь, — губы оттерев, Сав вино в сторону убрал. — Полегчало, княжич, спрашиваешь?..

— Да что не так-то?

— Не так⁈ Ты бы еще колдуна — колдуном назвал! И все одно меньше тот проступок был! И Лалу в добрые вещи нарядил, и в подорожной у этого Зера — дворовой человек князя написано! Как есть — дочь боярина да с ним украл, а за все про все — восемь монет серебром! — Взвыл Сав да за голову схватился.

— Да добрая же история получилась. — Пожал я плечами. — Про любовь.

— Был бы он мужиком от сохи, да у Лалы под ногтями от земли следы — то, быть может… Ох, княжич, сколько всего с тобой пережил — а все одно только сейчас сердце застучало. — Закрутил он головой.

— Да как иначе-то говорить было?..

— Денег дать, чтобы сундук совсем не открывал! Забава у купцов такая есть — монетку кладешь да говоришь, что себе бери, но внутрь глазеть не след. Не соглашается — еще монетку. Да так и до золотого дойти можно — а потом на рыло мытаря смотреть, когда он внутри репу гнилую увидит!.. А ты — боярина да дочь его похитил! И хвалился еще…

Только рукой развести осталось — я ведь бумагу Зера мельком и смотрел, на предмет печатей. А кто он есть — из головы вылетело. Да и свыкся, что ежели сапогом по сундуку стихнуть — замолкнет. А ведь и в правду, боярин… Неловко получилось.

Но да ту деву никто искать не станет, а сам боярин жаловаться не побежит. Да и А-Шевазу недели две еще на севере обретаться — потом исчезнет.