Владимир Харитонов – Осведомитель (страница 3)
— Куда едем, господин лейтенант? — спросил он с привычной шутливой интонацией, в которой сквозило его тихое убеждение, что в уголовном розыске он — самый незаменимый человек, особенно когда речь идёт о вождении служебной машины.
Владимир, никогда не терявшийся в разговоре, игриво, но без лишней бравады ответил:
— Гони, извозчик, в жил кооперацию, на вторую фабрику.
Около одиннадцати утра старая красная «шестёрка» с оперативником и водителем подкатила к дому, который в сводках уголовного розыска значился как один из известных притонов «бандитского района». Так в отделе называли места, где антисоциальные элементы устраивали свои посиделки — и считали это едва ли не культурным досугом. Двери тут были открыты почти круглосуточно: с пустыми руками сюда не ходили. Кто тащил бутылку, кто — закуску, а кто и вовсе приносил то, что «нашлось» в чужом сарае или на складе у непредусмотрительного соседа. Хозяйка открыла не сразу — будто почуяла угрозу ещё до первого стука. Кнопка звонка, судя по всему, давно не подавала признаков жизни, а на стук не отзывались вовсе. Владимир, не склонный к долгим ожиданиям, перешёл к более убедительным аргументам: несколько мощных ударов ногой в деревянную дверь, наконец, вызвали раздражённый голос из‑за порога:
— Ну, кого там ещё чёрт принёс? Неужели непонятно: дома никого нет, раз не отвечают!
— Гражданка Рябинина, это полиция. Открывайте, а то развернусь и уйду, — спокойно, почти буднично отозвался Сизов.
Эта странная, почти нелогичная угроза — уйти, а не вломиться силой, — сработала лучше любой бравады. В ней была интонация человека, которому всё равно, и именно это пугало сильнее всего. Дверь приоткрылась, и на пороге возникла Екатерина Ивановна Рябинина. Сорокалетняя, невысокая, худощавая, с лицом, на котором бурная ночь оставила заметные следы: тусклый взгляд, помятость, лёгкая дрожь в пальцах. Она попыталась было преградить путь, словно надеялась удержать незваного гостя одной только решимостью. Владимир хотел было разрядить обстановку шуткой — ему казалось, что юмор иногда пробивает броню даже у самых упрямых. С доброжелательной, почти дружеской улыбкой он произнёс:
— Ты, Екатерина, прямо как в том анекдоте: «Тёмной ночью звонят в дверь. „Кто там?“ — „Открывайте, полиция!“ — „Никого нет дома!“ — „А кто говорит?“ — „Вам послышалось!“ — „А почему свет горит?“ — „Сейчас выключу!“».
Но Екатерина юмора не приняла. В её глазах читалась не усталость, а готовность к обороне — пусть и слабой, но своей крепости. Она плотнее запахнула халат, будто ткань неопределённого цвета могла защитить её не только от сквозняка, но и от вторжения в привычный мир.
Не дожидаясь приглашения, Сизов мягко, но настойчиво отодвинул хозяйку и вошёл. Формально это граничило с нарушением неприкосновенности жилища, но Владимир не раздумывал над юридическими тонкостями. Он слишком хорошо знал, как устроена эта реальность: никто не побежит жаловаться в прокуратуру, потому что у всех тут свои секреты, и лишний шум никому не нужен. Внутри пахло старым деревом, дешёвым табаком и чем‑то ещё — тяжёлым, густым, будто запах усталости и бессонных ночей въелся в стены. На кухонном столе сиротливо стояли три пустые бутылки из‑под водки, куски чёрного хлеба и большая сковорода с остатками жареной свинины. Из открытой трёхлитровой банки солений выглядывали листья укропа — такие же усталые, как всё вокруг. Эта банка мелькнула и в заявлении о краже поросят, но потерпевшая тогда махнула рукой: «Копеечное дело, можете не искать». Сделав вид, что всё увиденное его нисколько не интересует, Сизов спокойно спросил:
— Не знаешь, где сейчас Рыжая липучка шкуру трёт?
Он специально выбирал слова из того лексикона, который был привычен этому кругу. Ему казалось важным говорить на их языке — не потому, что он хотел быть «своим», а потому, что так быстрее снимались лишние барьеры. Пусть думают, что он «по фене чешет» не хуже любого матёрого уголовника — главное, чтобы они не закрывались от него.
— А я чего, его пасу, что ли? Чай, дома или у какой крали, — ответила Екатерина, чуть плотнее затягивая поясок на халате — то ли от неловкости, то ли по привычке держать оборону до последнего.
В этом жесте было, что‑то почти трогательное: попытка сохранить хоть крупицу достоинства там, где оно давно стало редкостью. Но Сизов не собирался ни жалеть её, ни осуждать. Ему нужно было одно — информация. И он умел ждать, пока человек сам решит, что выгоднее: промолчать или сказать.
Из единственной комнаты через приоткрытую дверь доносился густой, раскатистый храп — такой мог рождаться только в груди мужчины недюжинной силы.
— Кто же у тебя такие децибелы выдаёт? — спросил Владимир, нарочно вворачивая мудреное слово: ему нравилось, как оно царапает слух в этой обстановке.
Катька смысла не уловила, но не подала виду — лишь пожала плечами:
— Это, наверное, у соседей. Стены-то как фанерные.
Отмазка была настолько нелепой, что даже не заслуживала серьёзного ответа. Сизов, не спрашивая позволения, шагнул в комнату — в самое сердце её скромного жилища.
На разложенном двуспальном диване, покрытом бельём, давно забывшим, что такое стирка, лежало тело, с головой укрытое одеялом. С другого края выглядывали мужские ноги — густо поросшие рыжими волосами. На одной — чёрный носок с огромной дырой на пятке, на другой — ни носка, ни притворства.
— А это что за чудище у тебя храпит? — спокойно поинтересовался опер.
«Чудище» тут же притихло и попыталось притвориться мёртвым — будто неподвижность могла сделать его невидимым.
— Мне-то откуда знать? Возьми да проверь, — дерзко бросила хозяйка, будто и впрямь не имела ни малейшего представления, кто занял её единственное спальное место.
Сизов не стал тратить время на лишние слова. Резким движением сдёрнул одеяло с головы спящего — и тут же едва заметно усмехнулся:
— Ба, кого я вижу! Сам Федька Рыжий. Одержал очередную победу над неприступной красавицей — и теперь отдыхает.
— Тебе-то чего до этого? Завидуешь, что ли? — отозвался Рыжий, в голосе которого смешались дерзость и неловкость. — Отвернись, я оденусь.
— Неужели меня застеснялся, «Казанова»? Вроде мы с тобой одного пола, — поддразнил Владимир, сохраняя шутливый тон.
— Кто вас, мусоров, знает — одного вы пола или среднего, — грубо отрезал Фёдор.
Улыбка с лица Сизова исчезла мгновенно. Он шагнул ближе, и в этом движении не было угрозы — но ощущалась та самая спокойная твёрдость, которая заставляла людей вспоминать, с кем они имеют дело.
— Ну, приедем в отдел — я тебе популярно расскажу о своей сексуальной ориентации. Быстро оделся и пошёл со мной, — резко, без игры, приказал он.
Фёдор, который ещё минуту назад строил из себя покорителя сердец, вдруг проявил удивительную сноровку. Он натягивал вещи с такой скоростью, будто только что дембельнулся из армии и ещё не успел забыть, как нужно действовать по команде. Даже шнурки завязывал на ходу. Спускаясь по лестнице со второго этажа к машине, он то и дело бросал косые взгляды на Сизова, словно ждал коварного толчка в спину. Владимир наблюдал за этой суетливой поспешностью с едва заметной удовлетворённой улыбкой. Он прекрасно понимал, чего боится задержанный. В его практике бывали случаи, когда слишком разговорчивые арестованные вдруг «спотыкались» на ровном месте, сами себе причиняя телесные повреждения.
В «шестёрке» Сизов сел на переднее пассажирское сиденье, сохраняя дистанцию и контроль, а Рыжий вразвалку устроился сзади, будто надеялся, что расстояние между ними сможет его защитить. Когда машина тронулась, Федька, повинуясь внезапному порыву, решил немного сгладить ситуацию:
— Ты прости, Сизый, это я перед бабой понтанулся. Ну, ты же мужик, должен понять.
Владимир резко обернулся, и в его взгляде не осталось ни капли прежней иронии:
— А ты к кому сейчас обращаешься, неудавшийся эксперимент своих родителей?
Фёдор мгновенно сник, будто из него выпустили воздух. И тут же, спохватившись, выпалил:
— Владимир Александрович, ну что уж и пошутить нельзя…
— Можно, можно. Перед смертью тебе вообще всё можно. Любое последнее желание, — уже мягче, почти буднично ответил Сизов. И, чуть помолчав, добавил: — Кстати, вчера я одному подозреваемому представил неопровержимые доказательства. Так у него от волнения пошла кровь из носа, выпало четыре зуба, и сломались два ребра. Вот так-то, Федя.
Смирнов съёжился на заднем сиденье, будто хотел стать меньше, незаметнее. Шутки кончились. Теперь он точно знал: рядом не просто «мент», а человек, с которым лучше не играть в острослова. Степан Андреевич в разговор дознавателя и подозреваемого не вмешивался. Он лишь изредка поглядывал на них в зеркало заднего вида, и с лица его не сходила едва заметная улыбка — та самая, в которой читалось твёрдое убеждение: «Как ни крутись, а Сизов тебя расколет, словно орех в своём кабинете». Водитель уважал профессионализм в любом деле, а себя, безусловно, считал мастером своего ремесла — пусть и не такого громкого, как сыскная работа, но не менее важного. Тем временем «розыскная машина», как в отделе полушутя-полусерьёзно называли эту потрёпанную «шестёрку», подкатила к парадному подъезду полицейского управления — старинного здания, чей фасад будто впитал в себя десятилетия городской истории.