Владимир Харитонов – Осведомитель (страница 2)

Он уже три года служил в одном из самых престижных подразделений полиции и считался опытным оперативником. И давно выработал свою тактику: даже с самыми матерыми уголовниками держаться на «дружеской волне». Мало ли как жизнь повернётся — а вдруг именно этот «матёрый» когда‑нибудь окажет неожиданную помощь в сыскной работе. Порой самые яростные ненавистники «ментов» вдруг смягчались и начинали помогать — будто в них просыпался, какой‑то иной, забытый слой души. Чужая душа — потёмки, и Сизов давно перестал пытаться разгадать её до конца. Он просто держал эти двери приоткрытыми — на всякий случай. Что всегда слегка забавляло Сизова — так это то, как причудливо расходились в городе дорожки внимания. С ним здоровались в основном прошлые или будущие клиенты — те, с кем жизнь сводила по долгу службы или по воле судьбы. А «нормальные люди» проходили мимо, не замечая его, словно он был невидимым духом, скользящим по краю чужого праздника. В такие минуты Владимир едва заметно усмехался про себя: своя доля славы у него имелась — только совсем не та, о какой мечтают.

На память вдруг пришёл один забавный случай. Двадцать пятого июня прошлого года, в День города, супруга Вероника — приятная молодая женщина и внешне, и в общении — настояла на том, чтобы сходить на концерт группы «Пропаганда». Столичные звёзды нечасто заглядывали в их городок, да ещё и заслуженный артист России Вячеслав Малежик должен был выступить. Песня «Провинциалка» была у Вероники в числе любимых, и ей хотелось услышать её вживую — «воочию», как она говорила с лёгкой улыбкой. Сизов в тот день отдыхал после ночного дежурства, и отказать жене не смог. Да и не хотел: он слишком хорошо знал, какими аргументами могла оперировать Вероника, если чувствовала себя обделённой вниманием. «Ты всегда занят… Наверное, меня не любишь», — эта фраза, произнесённая не со злостью, а с тихой обидой, действовала на него безотказно.

Концерт начинался в пять вечера. В предвкушении представления они неспешно прогуливались по ухоженным дорожкам соснового бора. Старые мощные сосны дарили приятную тень и создавали тот самый неповторимый уют — место, которое горожане искренне любили. Вероника работала учительницей в семнадцатой школе, и её узнавали повсюду: с ней здоровались и бывшие ученики, и их родители, и просто знакомые. Да и Владимира многие приветствовали — всё-таки лицо в городе известное. Вдруг Вероника звонко рассмеялась — так задорно, что супруг даже слегка опешил: обычно она старалась сдерживать свои порывы на людях.

— И что тебя так развеселило? — спросил он, слегка нахмурившись, но, уже догадываясь, что сейчас последует какая-то бытовая, но меткая правда.

— Да ты погляди, кто со мной здоровается, а кто с тобой! — ответила она, не в силах сдержать смех.

И правда: вокруг Вероники будто расходился круг тепла и узнавания, а к Владимиру тянулись в основном те, чьи судьбы так или иначе пересекались с законом. Он не обиделся — напротив, засмеялся ещё задорнее. Чувство юмора у него казалось врождённым, и прививал его отец с самого детства. Николай Михайлович умел повернуть смысл обычных слов так, что даже самое будничное становилось смешным. И главное — он внушал сыну: никогда не обижайся на шутки, даже если они поначалу кажутся обидными. В них не всегда прячется зло — иногда просто способ сказать правду мягче.

Владимир обожал рассказывать друзьям одну давнюю историю — из тех, что становятся семейной легендой. В тот день он собирался на летнюю сессию в Нижегородскую полицейскую академию. Взял дипломат, попрощался с матерью, Галиной Николаевной, и уже направился к выходу, когда она, на всякий случай, перекрестив своё единственное чадо, сказала:

— Мимо нашего сарая пойдёшь — там отец что-то строгает. Забеги, попрощайся, чай, не опоздаешь.

Не оборачиваясь, Владимир бросил через плечо:

— Хорошо, мам, забегу.

Отец, Николай Михайлович, имел одну характерную привычку: когда что-то не ладилось или выходило не совсем так, как хотелось, он незлобно вставлял крепкое словцо. Это не было проявлением злости — скорее, частью его рабочего ритуала, как вдох и выдох.

Подойдя к отцу со спины, Владимир услышал знакомый набор слов и, не удержавшись, шутливо спросил:

— Что, папа, плохо выходит?

Отец отложил рубанок, закурил свою любимую папиросу и, глядя на сына с лёгкой усмешкой, спокойно ответил:

— Да нет, Вовка. Выходит хорошо, а вот входит плохо.

При этом он даже не улыбнулся — и от этого шутка прозвучала ещё смешнее. Владимир рассмеялся громко и искренне, и на лице отца появилась тёплая, почти гордая улыбка.

Но полицейский юморист не остался в долгу и, всё ещё улыбаясь, прошептал, будто докладывая по рации:

— В ходе оперативно-профилактической операции обнаружена и изъята крупная партия не палёной водки. Полицейских насторожил непривычный вкус напитка…

Отец только хмыкнул, покачал головой и снова взялся за рубанок — будто ничего особенного и не произошло. Но Владимир знал: этот момент был для него важен. Вспомнив сейчас родителей, Сизов в очередной раз дал себе слово на этой неделе обязательно к ним выбраться. «Не забыть бы взять бутылочку коньяка, побаловать стариков», — подумал он с душевным теплом. Он искренне любил и уважал своих родителей, а отец всегда был для него не просто родным человеком, а примером — таким, на который хочется равняться и в работе, и в жизни.

Глава вторая. Проверка информации от агента

За воспоминаниями Владимир и не заметил, как ноги сами вывели его на верхнюю набережную — туда, где аллея старых лип и тополей стелилась вдоль самой обожаемой россиянами реки. Волга и впрямь была прекрасна в любое время года — даже для самого придирчивого наблюдателя она умела быть разной, но неизменно величавой. Сыщик присел на одну из лавочек возле пешеходной дорожки, закурил и, устремив взгляд в огромную водную даль, принялся раскладывать по полочкам рабочий план проверки сведений, полученных от негласного сотрудника. «Сейчас попрошу машину, закреплённую за сыскарями, у начальника, доставлю в отдел Федьку Рыжего. Он же Фёдор Смирнов, он же Рыжая липучка — так прозвали его женщины района за навязчивое приставание. Скорее всего, отирается у Катьки Рябой, она же Екатерина Ивановна Рябинина, сорока лет от роду, проживает в жил кооперации, пару раз судима за скупку краденого. Рыжий быстрее всего расколется. В любом случае после него привезу в отдел и саму Катьку. Даже если Федька начнёт тянуть время, скажу: мол, тебя любовничек сдал, всё выложил. Ну а дальше — по обстоятельствам».

Эти расчёты, выстроенные с холодной оперативной точностью, прервало появление Кулака. Тот прошёл по нижней набережной до лестницы, и уже было собрался подняться на верхнюю площадку, но, едва завидев своего куратора, задумчиво любующегося Волгой, рванул вниз так стремительно, будто столкнулся с призраком, от которого не бывает спасения ни в молитве, ни в бегстве. Владимир лишь ухмыльнулся уголком рта и, не торопясь, покинул это незапланированное место встречи. Сигарету, докуренную почти до фильтра, бросил в ближайшую урну — точно поставил точку в короткой сцене. В отделе он первым делом закрылся в своём кабинете, рассчитанном на четверых сотрудников уголовного розыска, и сел оформлять агентурную записку. На чистом листе бумаги своими словами изложил суть полученной оперативной информации. В самом конце аккуратно приписал: «Агент считает, что указанные лица могут быть причастны к краже поросят». Эта фраза была не просто формальностью: так он подчёркивал, что его источник — не бездумный стукачок, а человек, способный сопоставлять факты и делать выводы. Подумав минуту, добавил ещё одну строчку: «По данному факту возбуждено уголовное дело». Теперь это была не просто бумажка с заметками, а серьёзный документ под грифом «секретно» — бумага, которая могла запустить целую цепочку событий.

С этим листом он и направился к кабинету начальника, Виктора Александровича Колуева. Прежде чем войти, негромко постучал — не из страха, а из уважения к субординации и к самому старшему офицеру отдела. В этом лёгком ритуале было что-то от старой школы: не показуха, а привычка держать дистанцию там, где она уместна.

— Разрешите? — уважительно спросил оперативник. — Мне бы нашу машину взять, чтобы привезти для опроса, подозреваемого по краже из сараев на второй фабрике. Я сейчас встречался с агентом «Малиной», вот от него сообщение. Возможно, сегодня‑завтра найду любителей чужой свинины и передам их следователю. Вопрос двух‑трёх дней.

Последнюю фразу он произнёс не ради бахвальства, а чтобы начальник не подумал, будто любой справится, когда агент всё разложил по полочкам. Нет, тут важна именно его, Сизова, работа. Умение соединить ниточки. Надавить в нужный момент. Угадать, где человек начнёт „водить вола“. И вовремя подставить плечо — или стену.

— Машину возьми, но не более чем на час, — абсолютно серьёзно, без улыбки, ответил начальник розыска, выпуская тонкую струйку дыма в приоткрытое окно. — Она потом понадобится.

Владимир почти вылетел во двор полиции, где обычно отсиживался от лишней суеты водитель, закреплённый за розыском. У этого Степана Андреевича (а именно так он требовал к себе обращаться в свои сорок пять лет) всегда находилась тысяча аргументов: то машина сломалась, то бензин кончился, то «надо сначала отчёт заполнить». Но сегодня, увидев азарт на лице уважаемого в отделе сыщика, он не стал привычно «ломаться».