Владимир Харитонов – Маятник Судьбы. Осень жизни (страница 6)

И однажды она зачитала рапорт, якобы, написанный судебным приставом, который на автобусной остановке видел защитника одного из подсудимых, о чем-то говорившим со старшиной, а это – прямое нарушение закона. Правда, только в том случае, если они вели беседу о рассматриваемом деле. Оба фигуранта этого рапорта – уже достаточно старые, оба заметно хромают на правую ногу, вот и разговорились о своих «болячках» и скрывать этого в суде не стали. Несмотря на то, что все подсудимые и их адвокаты оказались против отстранения присяжного от рассмотрения дела, судья его из зала удалила навсегда… В перерыве ко мне подошел С.Ю. Торгуев и сказал, как мне показалось, с элементами злорадства:

–Ну что, больше сочувствовать вам некому, готовьтесь к большим срокам в колонии.

Ранее мы не раз вели с ним разговоры, и всегда я соблюдал субординацию, а тут не сдержался и выпалил:

–Через три дня увидишь достойный ответ!

Он ничего более не сказал, вроде, даже несколько растерялся от моей грубости, и отошел от меня.

Ровно на третий день после этого разговора, один из адвокатов, сидевших прямо напротив моего «подельника» Булеева, заметил у него под лавкой конверт и сказал об этом. Булеев поднял руку и с разрешения председательствующей сообщил:

– Ваша честь, у меня под лавкой лежит какой – то конверт.

Та попросила посмотреть, что в нем. Подсудимый не спеша поднял большой конверт с пола, открыл.

–Ваша честь, здесь какие-то фотографии. Присяжная номер семь…, – сообщил он.

– Срочно передайте конверт мне! – сказал Председательствующий.

Один из приставов подошел к клетке, забрал у Булеева бумажный пакет и передал судье. Оказалось, что в нем лежат несколько фотографий, на которых четко видно, как присяжная №7 держит в руке купюру в пять тысяч рублей, а рядом с ней стоит наш общественный защитник, Мельников… Я смотрел в упор на прокурора и улыбался. Тот опустил голову и стал красный, как рак. Он все понял: «война без правил»… Между тем судья пригласила присяжного заседателя и спросила:

– Это вы на фотографии?

Получив утвердительный ответ, судья продолжила:

–А что здесь происходит?

На этот простой вопрос внятного ответа не последовало. Общественный защитник тоже находился в зале, поэтому все вопросы и ответы повторились. В одночасье запамятовали оба, что один просил разменять денежную купюру, а у другого при себе разменных денег не оказалось. Этот непримечательный факт оказался зафиксированным на видеокамеру из машины с затемненными стеклами и с записи изготовлены фотографии. Сложная операция разработана лично мной за толстыми стенами каземата…

Судья, как это уже стало обычным делом, первого просит подняться меня и выясняет:

– Хочу услышать ваше мнение по поводу возможности дальнейшего пребывания присяжного заседателя.

Она не сомневалась, что настроенного явно против нас присяжного я постараюсь устранить из коллегии. Все присутствующие в зале полагали точно также. Однако неожиданно я сказал:

–Ваша честь, господа присяжные заседатели! Подсудимым надоели такие провокации со стороны правоохранительных органов. То одного присяжного «случайно видят» с адвокатом на остановке, то другого – опять же «случайно» фотографируют с деньгами в руке. Сколько можно? Думаю, все понимают, что подсудимые этого сделать физически не могут. Поэтому я за то, чтобы заседателя №7 оставить на рассмотрении этого дела!

Если бы членам коллегии можно по регламенту аплодировать в суде, думаю, они сделали бы это. Подсудимые до конца не осознающие моих замыслов, тем не менее, единогласно поддержали. Адвокаты хоть и в полной растерянности, но тоже.

Между тем новым старшиной избрали достаточно умудренную опытом и очень серьезную женщину. Она – бывшая учительница и, несмотря на внешнюю строгость, оказалась очень справедливой в душе; подсудимые ей крайне благодарны, как, впрочем, и остальным заседателям. Кстати, присяжный заседатель №8, которая, как и ее скомпрометированная коллега за №7, к нам относилась крайне не объективно, на процесс больше не пришла. Судья сказала, что она заболела… Если бы после данного инцидента меня спросили: «Верите ли вы в то, что присяжные заседатели могут быть «подставными» со стороны заинтересованных в процессе лиц?», я бы ответил: «Убежден, что в нашей судебной системе это встречается сплошь и рядом!».

Шел семнадцатый день моего пребывания в карцере и голодовки. Андреева-Струнина последние заседания начинала еще и с вопроса о самочувствии. Она, безусловно, видела худеющее на глазах лицо подсудимого. Между тем, свой организм я, видимо, реально «довел до точки», и прямо во время очередного выступления на слушании дела, начал падать. Товарищи с трудом меня удержали. Председательствующая вызвала скорую помощь, в заседании объявила перерыв. Медики прикатили довольно быстро, что-то вкололи от повышенного давления, и в итоге я вынужден, к явному удовлетворению пожеланий судьи объявить о прекращении самоистязания. Однако и этот факт использовал с максимальной пользой. По приезде в изолятор попросился на прием к заместителю начальника СИЗО по оперативной работе Г.Н. Крупскому и в качестве условия окончания голодовки выразил желание сидеть в одиночной камере:

–Устал от людей, больше не могу преодолевать желание избивать преступников, с которыми нахожусь целые сутки. Тошнит от «оборотней в погонах», насильников, убийц.

А несколько фактов рукоприкладства с моей стороны, безусловно, Григорию Николаевичу оказались известны. Он меня понял правильно и велел написать заявление на его имя. При этом причиной перевода в одиночку рекомендовал указать страх быть растерзанным бывшими сотрудниками милиции. Я выразил сомнение по поводу такой причины перевода:

–Да вся тюрьма, зная меня, будет смеяться!

Но гражданин начальник оказался вполне серьезен: никак, мол, нельзя иначе выполнить просьбу. «Ну, куда бедному крестьянину податься»,– пришлось писать.

Прямо из «трюма» привели в камеру №4 – на первом этаже – одна кровать, правда, в два яруса, других «шконок» видно не нашлось. Из окна вдалеке, за забором изолятора, видна березка. Любоваться ею после «голых» стен такое удовольствие, которое может понять только человек, побывавший в аналогичных условиях. Зато в «хате», кроме постели, ничего не имелось: ни кружек, ни ложек, ни телевизора, даже кабеля для него. Но кто – то нажал на невидимые кнопки, и через «кормяк» дежурный подал посуду. Потом вдруг открылась дверь, и занесли старый, но в рабочем состоянии холодильник, затем – магнитолу с кассетами… Последнее приобретение могло работать и на запись, и явно не из списка того, что разрешено в следственном изоляторе. Впоследствии при проведении обысков в «хате», сотрудники требовали положить на стол запрещенные предметы. Магнитолу не спрятать, и я каждый раз и ее, и кассеты к ней выкладывал на стол. А они просили меня убрать ЭТО, так как ОНО мешало им писать, что ничего запрещенного не обнаружено. И я спокойно убирал музыкальный аппарат назад в тумбочку. Вот не все там плохие люди, далеко не все… Один раз молодой сотрудник забрал алюминиевую ложку, ручку которой я заточил под нож для резки хлеба, колбасы, других продуктов. После его ухода, я связался с дежурным по корпусу, нажав кнопку вызова, и попросил пригласить своего земляка Юру. Тот сам не подошел, но видимо, сообразил, что я хотел от него и мне дали другую алюминиевую ложку, не заточенную, со словами:

– Заточишь сам, ту выбросили.

Кстати сделать из ложки хозяйственный прибор для резки продуктов довольно просто и быстро. Мягкий металл под нужным углом трешь о стальную ножку стола – пять минут и готово.

При плановой поездке в суд, кто- то из друзей спросил:

– Холодильник работает?

– Не знаю, – ответил я, – после аварии, в которую попала жена, передачи носит только старенькая мать, а ей не всегда это под силу. Так что, в новой камере съестного нуль и холодильник отдыхает.

Зря я это сказал, зря… Сразу по возвращении из суда, в моей камере «кормяк» открывался, раз пять, и сотрудники передавали продукты от друзей. Это тоже, конечно, являлось нарушением всех правил, но оно… выдавило непроизвольную слезу. Холодильник оказался полон под завязку, колбасами, сырами, рыбой, какими – то деликатесами. На другой день в «боксе» ожидания спросил у «подельников»:

–Кто вчера продукты передал? Сижу один, столько мне не съесть, давайте часть верну.

Никто не признался в совершение доброго дела, …пришлось набирать вес. Вскоре добрые люди принесли цветной телевизор – не мой, что следовал за мной из «хаты в хату», а другой, но тоже в рабочем состоянии. Протянули и кабель на тридцать с лишним программ, теперь мое пребывание здесь стало не тюрьмой, а санаторием. Конечно, все это происходило не без участия моих друзей, но ведь кто-то и из сотрудников изолятора пошел навстречу…

Однако в суде наступил такой период, когда все доказательства и обвинения, и защиты оказались изучены. Не хватало только результатов фоноскопической экспертизы, которую проводила лаборатория ФСБ по ивановской области. Четыре месяца мы ждали заключения знакомых прокурору специалистов. При этом сидели в следственном изоляторе. Никуда нас не возили, Председательствующий объявил перерыв в судебных заседаниях. Ждать мы могли и на воле, но нас никто не отпускал… Казалось бы, отдыхай после напряженной борьбы в суде – ешь, гуляй на прогулках во дворике, да спи. Кто-то мечтает о подобной жизни, правда, вряд ли в таких условиях. Но меня помимо обоснованных волнений за состояние здоровья супруги и обстановку в доме без меня, терзали смутные сомнения по поводу правильности решения о согласии проведения экспертизы в областной лаборатории ФСБ. Ведь это организация с весьма неоднозначной репутацией. Кроме прочего я взял ответственность и за своих близких друзей, и этот факт тоже давил на мою совесть…