Владимир Харитонов – Маятник Судьбы. Осень жизни (страница 5)

…Для проведения фонографической экспертизы нужны качественные образцы голоса, записанные на хорошей аппаратуре, без каких либо посторонних шумов. Адвокаты убедили своих подзащитных не давать этих образцов, поскольку дело это – добровольное и все, кроме меня и Шамалова, помогать экспертам отказались. Нас двоих записали с соблюдением всех правил, а образцы голосов остальных фигурантов взяли из их выступлений в суде. Уже тогда весь процесс записывался на звуковую аппаратуру, однако качество записей отличалось от нормы, необходимой для проведения подобных экспертиз. Правда, об этом мы узнали много позже. По окончании этой самой экспертизы. А на тот момент все подсудимые с трепетом в душе ожидали результатов, которые кардинально должны повлиять на наши судьбы. И для «трепета» появилась еще одна причина, о ней поведаю чуть позже…

24 декабря 2008 года, прокурор дал мне настоящий и неожиданный для меня бой по данному делу. Очевидно, что он весьма тщательно к нему подготовился и с какой-то непонятной улыбочкой попросил у суда:

–Ваша честь, разрешите задать пару вопросов Владимиру Юрьевичу о работе фонда «Селена» и, в частности, его роли в нем, а также – роли всех подсудимых?

Андреева-Стрепетова, очевидно знавшая, что произойдет в следующие полчаса спокойно ответила:

–Да, да, конечно. Задавайте.

И государственный обвинитель приступил к допросу. Я бы даже сказал, как шахматист – блиц допросу. Я с трудом успевал, отвечать на целую серию продуманных, порой весьма провокационных вопросов. Они сыпались один за другим в определенной последовательности, иногда повторялись в чуть измененном виде. Председательствующая помогала ему, как могла. По сути, они сначала вдвоем устроили мне перекрестный допрос – есть такой метод, описанный в специальных книгах по тактике ведения расследования, а вскоре подключились к «действу» и адвокаты.

Даже присяжные не остались в стороне, подавали записки с вопросами председательствующей. Впрочем в их авторстве я вполне обосновано сомневался, слишком профессиональный подход для российских обычных пенсионеров…Сразу вспомнилась институтская драка с картежниками, когда после боксера, который оказался повержен, на меня неожиданно напали почти все присутствующие, включая, якобы друзей. Очередная ниточка, связующая настоящее с прошлым,…по крайней мере, в моей памяти. На все вопросы я ответил без предварительной подготовки. Помогало сильно то, что выдумывать ничего не пришлось. А то и врать, однако, и правду в суде надо высказывать очень осторожно, ведь интерпретировать любое высказанное предложение, можно в разном аспекте. Ну, а «мастеров словоблудия» в подобных заседаниях всегда хватало… По окончанию неравной битвы к моей персоне подошли сразу несколько профессиональных защитников – выразили свой восторг, а заодно и оправдались, мол, мы своими наводящими вопросами помогали вам выкрутиться из весьма непростой ситуации.

Однако этот день приготовил мне еще один крайне неприятный сюрприз… На процессе присутствовала моя супруга и родная тетка, по линии матери – Екатерина Ивановна Голубева, которая проживала в Иванове, но часто приезжала к нам в гости. После суда она с моей супругой на машине жены «Нива-Тайга» поехали в Кинешму. Наташа, естественно, за рулем. На улице уже темно, с неба падает обильный снег, на дороге гололед… За Родниками со встречной полосы неожиданно вылетела «Газель» и произошло лобовое столкновение. Как потом выяснилось, водитель уснул во время движения. О самом факте аварии я узнал по тюремной почте в этот же день, сразу после отбоя, но – без каких либо подробностей. Кто-то из моих подельников сообщил только, что вроде, кто-то погиб. До этого момента я думал, что душевные страдания достигли дна и дальше будет только лучше. Оказывается все, что со мной происходило до этого вечера, просто отдых от повседневных забот, не более того. Уснуть невозможно, и я пребывал в какой-то полудреме, мозги, казалось, плавились от панических мыслей, я чувствовал, что схожу с ума. Сквозь шум в голове, пробивался, чей-то настойчивый голос:

-Ты должен выбрать, кому жить, кому умереть…

Я не мог этого сделать, отказывался, просил не спрашивать меня об этом, но таинственный голос буквально долбил мозг… Под самое утро все-таки «выбрал», мысленно ответил: «Пусть выживет моя жена…». Крайне трудное решение. И … сразу же провалился в небытие.

На утренней проверке потребовал отвести меня к руководству СИЗО. Мою просьбу быстро выполнили, но как я, ни просил возможности в присутствии сотрудников позвонить домой, чтобы узнать, что произошло, мне не разрешили: «не положено!». Кто-то когда-то придумал и впервые употребил слово «сволочи». Если бы его на тот момент не существовало, то я, наверное, сам бы его придумал и озвучил это бранное сочетание букв. Когда меня привезли на суд в этот день, к моей клетке подошел Фурсаев – к этому времени ему изменили меру пресечения на подписку о невыезде. Он рассказал следующие подробности:

–Шел мокрый снег, уже стемнело, все машины по трассе двигались при свете фар. «Газель» на скорости 70-80 километров в час столкнулась в лоб с вашей «Нивой», которая со скоростью 60 километров в час двигалась по своей полосе. От машины практически ничего не осталось, приехавшие спасатели буквально вырезали Наташу из кучи мятого железа. Ей раздробило челюсть и левую стопу ноги, сломаны рука, ребра, правая нога в колене. Наташа лежит в реанимации в тяжелом состоянии. У тетки оказались сломаны ребра, и… она умерла.

Я смотрел на него и ничего не понимал. Потом пробормотал:

–От сломанных ребер не умирают…

Оказалось, сломанные ребра проткнули легкое, а врачи, тем временем, занимались моей женой, считая, что у Екатерины Ивановны повреждения не такие страшные, и ей можно потерпеть…

Вернувшись из суда в свою камеру и чтобы не выть волком на людях, я выпросил для себя карцер. В этот раз комбинацию по помещению меня туда разыграл я сам, а не опера изолятора. Я попросился на прием к начальнику СИЗО Л.М. Дайнеко – поводом послужило то, что сына с завидной регулярностью стали наказывать; он почти безвылазно сидел в «трюме». Когда меня привели в кабинет большого начальника, там находились еще пара его заместителей в звании подполковников. Мне разъяснили, что Сергей страдает и будет наказываться за то, что назвал огульно всех сотрудников гомосексуалистами. Я в ответ сказал:

–Согласен, здесь он перегнул палку, таких у вас всего процентов тридцать, зато ярко выраженных.

Дайнеко не сдержался и закричал на меня:

–Что – сын, что – отец, яблоко от яблони недалеко падает!

А мне и нужен конфликт…

– Гляди, начальник, – сказал я ему в ответ на его выходку, – ведь ты кинешемский, там у тебя и члены семьи живут. Так что рано или поздно, но встретишься на узкой дорожке, ведь тогда я тебе объясню, и что ты собой представляешь, и про яблочки…

Конечно, это перебор на грани фола. Безусловно, сыграло роль нешуточное нервное напряжение. Дайнеко визжал, как недорезанный поросенок, зато своего я добился – получил заслуженные пятнадцать суток карцера. Сразу же объявил голодовку, чтобы как можно больше истязать тело и дать облегчение душе. Ну, а уже в карцере, не произнося ни звука, предался страданиям на полную катушку: слезы лились, как из ведра. Повыл, помолился от души, истово. Наступило ожидаемое облегчение… Четко осознал, что «война без правил» отнюдь на этом не закончилась: надо продолжать жить, бороться с беззаконием и, в конечном счете, победить. «Даже в самой худшей судьбе есть возможности для счастливых перемен», утверждал Эразм Роттердамский (28 октября 1466 – 12 июля 1536) голландский философ, мыслитель. И он, безусловно, прав. Утром на следующий день проспал проверку, а в семь часов тридцать минут «граждане начальники» растолкали меня и я, глядя на них, пробормотал:

–О, зеленые человечки!

Имел в виду их форму – она реально зеленого цвета. Они ситуацию мою, конечно, знали и подумали, что у меня конкретно «поехала крыша».

– Где? – спросил кто-то из них.

–Так это вы, – ответил я.

Об этом анекдотичном диалоге стало известно всей тюрьме, что интересно не от меня и это прозвище буквально прилипло к сотрудникам следственного изолятора – за глаза их теперь называли только так.

А в суде со стороны председательствующей к нам продолжало ощущаться весьма предвзятое отношение; на наш взгляд, она допускала некоторые процессуальные нарушения, о которых и мы, и адвокаты говорили не раз и я решил: – не пропадать же зря голодовке, которую начал в карцере. Попросил слово, еще раз отметил все то, что нам не нравилось, и объявил голодовку «под судебный протокол» – в связи с нарушениями ведения судебного процесса. Андреевой – Струниной это явно не понравилось, к такой «войне» она оказалось не готова. В дальнейшем каждое заседание начинала с вопроса:

–Владимир Юрьевич вы не надумали прекратить голодовку?

В ответ звучало:

–Нет, Ваша честь, не надумал.

Как я уже отмечал, старшиной коллегии присяжных выбрали бывшего сотрудника милиции и, как я и предполагал, он быстро разобрался, что здесь происходит. А происходил явный беспредел, без каких – либо юридических доказательств людей обвиняют в совершении тяжких и особо тяжких преступлений. Чисто из человеческих побуждений он стал сочувствовать нам, иногда знаками давал понять мне, что, мол, хорошо выступил, убедительно. При этом, наверное, думал, что никто этого не видит, но от внимания профессионального судьи данный факт не ускользнул…