Владимир Хардиков – Эхо дальних странствий. Книга 11 (страница 17)

Такова была прелюдия, которая вскоре забылась и едва ли когда в будущем могла быть востребована, но неожиданности иногда случаются, появляясь в непредсказуемом виде через большие промежутки времени. После чего непременно задумываешься: в самом ли деле всякая информация полезна и не навредит ли она в будущем – попробуй разберись, самому Мишелю Нострадамусу с его катренами едва ли под силу такие загадки.

Прошёл год или два, Александр Сергеевич выступал в привычной ипостаси: руководил плавательской практикой группы курсантов на одном из научно-исследовательских судов (НИС) Академии наук. Её флот в советские времена был крупнейшим в мире, проводя не только одни лишь исследования в мирных целях. Однажды совершенно неожиданно для себя капитан получил указание руководства принять на борт группу учёных японцев высокого уровня. Никогда прежде ему не приходилось сталкиваться с подобным явлением в течение всей своей морской карьеры. Оно поставило его в тупик, и в голове, как молоточком, стучал риторический вопрос: «Что делать?», на который пытались ответить многие гиганты мысли, исключая гротесковую фигуру отца русской демократии Кисы Воробьянинова. А тут целая группа иностранцев, и к тому же японцев с их своеобразными обычаями, во многом отличными от европейских. Естественно, он развил бурную деятельность среди экипажа по поиску людей, имевших какие-либо контакты с японцами. Александр Сергеевич также оказался в сфере его интересов, а когда капитан узнал о довольно продолжительном «заточении» в японской больнице, то и вовсе признал в нём неоспоримого авторитета. Преподаватель понял, что наболтал слишком много и путь к отступлению отрезан, пришлось выступать в роли главного консультанта по встрече и размещению японских учёных. У него навсегда остался в памяти разговор с тем японцем на лавочке, подтверждённый его собственным обитанием в рядовой гостинице. Если во многих вещах у него были сомнения, то в этом вопросе колебаний не возникало – он уверился в своей правоте, ещё бы, первостепенный свидетель подтверждал её. После разговора с капитаном о неприхотливости гостей, в чём «мастер» сильно засомневался, он и предложил вынести всю мебель из кают, оставив только матрац на полу и подобие подушки, благо судно имело достаточное количество кают, предназначенных для учёного персонала. В итоге гостей встретили со всем радушием, насколько позволяла судовая обстановка. К удивлению капитана, скудная обстановка кают не вызвала с их стороны никаких нареканий. В первые дни всё вошло в нормальный рабочий ритм, и ничто не предвещало скорой грозы. Но однажды, находясь в капитанской каюте за обеденным столом, руководитель группы учёных несколько раз выходил в туалет. Капитан, видя столь существенное неудобство, по доброте душевной предложил пользоваться своим личным туалетом, для чего нужно было пройти через спальню. И тут сразу же после первого посещения гром грянул, нужно было видеть разгневанное лицо японца, хотя нация склонна к врождённой сдержанности, и чтобы вывести из себя настоящего «самурая», нужно сильно постараться. К тому же гости изрядно поколесили по миру и хорошо были знакомы с укладом жизни «эбису». Гнев вызвало капитанское ложе, никоим образом не совместимое с циновкой на полу. Он воспринял это как личное оскорбление, хорошо, не предложил поединок чести на нунчаках или ещё на каком-нибудь ином японском экзотическом оружии. Скандал разразился нешуточный, стоило многих трудов, дабы объяснить японцам причину происшедшего, сославшись на незнание современного гостеприимства по-японски. После более-менее урегулирования конфликта, хотя бы внешне, ибо японцы навряд ли простили таковое отношение к себе, буря понемногу улеглась, но отношения уже нельзя было назвать добросердечными. Ведь если бы капитан спал в таких же условиях, как они, никаких противоречий возникнуть не могло бы.

Больше всех досталось главному консультанту по знанию японского быта преподавателю ДВВИМУ: упрёки, сдобренные крепкими словечками, сыпались в его адрес бурным потоком, а ему нечего было сказать в своё оправдание. Действительно, как в старой доброй пословице, язык оказался врагом, приведшим к почти непоправимым последствиям. В потомках «самураев» течёт кровь их предков, и лучше не будоражить её. Но то, что произошло, уже произошло, а отметина о том случае навсегда осталась в памяти всех участников и свидетелей. «Все дороги в ад выстланы благими намерениями!» – гласит фраза, известная ещё с XVIII века.

Слишком мы отвлеклись от основной канвы повествования, пора возвращаться, хотя упомянутый эпизод и есть не что иное, как суета сует. В начале 90-х годов пароходство начало переводить некоторые суда под иностранные флаги, тем самым значительно уменьшая налоговую базу, при которой само наличие флота без поддержки государства становится нерентабельным и бессмысленным, чреватым банкротством для акционированных компаний и частных судовладельцев. Согласно международной конвенции по оплате труда, заработная плата в рублях таковой не признавалась, как количественно, так и качественно, и при любой проверке в инпортах пароход могли запросто арестовать и продержать в таком состоянии до полного решения вопроса в соответствии с требованиями конвенции. Кроме крупных убытков из-за простоя, неизбежна потеря деловой репутации и позор на весь мир, да и потенциальные фрахтователи будут шугаться как черти от ладана. Тогда и вынуждены были перейти на неслыханную в советском государстве заработанную плату в валюте, которая составляла не более 15—20% от мореплавателей иностранных компаний, работавших на аналогичных судах. Впрочем, это являлось большим секретом и никому не сообщалось. Но неизбалованные отечественные мореплаватели и этому были чрезвычайно рады, ибо обесценивающийся на глазах рубль превращался в фантики, интересные лишь для школьников младших классов. Прецедент по валюте был уже создан немногим ранее: на оперируемых пароходством бербоутных судах «Совкомфлота» под кипрским флагом первичный оклад капитана составлял 880 долларов в месяц, что позволяло судить и об остальных, значительно меньших. Судя по всему, финансисты «Совкомфлота», через которых проходила оплата экипажей, значительную часть причитающейся зелёной валюты оставляли в компании, может быть, чтобы не травмировать неслыханными богатствами хрупкие души мореплавателей. Но даже для того времени сумма была незначительной, и сравнивать её с аналогичными окладами иностранцев не приходилось, «чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы», говоря словами Николая Островского, автора советского классического патриотического романа для нескольких поколений молодёжи «Как закалялась сталь». Вдобавок ко всему как-то неопределённо добавлялась возможность пользоваться за границей рядом услуг, включая медицинское обслуживание. Первое обращение Корчуна-младшего не вызвало никаких нареканий и прошло без сучка и задоринки. Но в истории болезни предусматривалось вторичное обследование через шесть месяцев, дабы исключить вероятность рецидива, что и стало камнем раздора. Мышление руководства осталось на прежнем уровне, когда обращение за медицинской помощью за границей было недопустимо. Хотя вроде бы всё изменилось, но отношение к обращению осталось прежним, и если в первый раз не вызвало нареканий, то вторичное, согласно предписанию клиники, вызвало негодование типа «совсем обнаглели». Формально процедура направления сводилась к заключению некой комиссии, кстати, никого от медицины в ней не было, основанием чего являлось «чьих ты будешь?». Ранее существовал так называемый «Совет трудового коллектива», – чисто профсоюзная формальная организация, – который почил в бозе после известных событий. Вышеназванная комиссия и состояла при нём, и её членом был Сидоренко, к тому же председатель несуществующего «Совета». Стандартные бланки изготовили, не жалея бумаги, с фамилией самого председателя на много лет вперёд, но въевшийся формализм нуждался в его подписи, хотя такой общественной должности давно не существовало. Но «плевать», как написано, так и следует поступать. Тут уже Сидоренко решил показать свою принципиальность и независимость, наотрез отказавшись подписывать заполненный бланк, добавив очевидную глупость: «Лично сам готов убедить начальника пароходства в отсутствии необходимости отправлять на повторное обследование». Такое вот взошедшее медицинское светило, молчал бы лучше, глядишь, и за умного сошёл бы. Но тем не менее подпись шефа всё-таки была получена по другим каналам, что сильно задело главного морского начальника, и он запомнил это надолго. Как-никак, от него зависело многое, включая продвижение по служебной лестнице, да и подножку по любому случаю мог шутя подставить.

Первым делом зам напомнил о себе как о высоком начальстве, потребовав принести ему для ознакомления судовые документы, находящиеся у «чифа», что Вячеслав и сделал. Через некоторое время он вернул их обратно, не проронив ни слова, даже не поинтересовался незакрытыми замечаниями Регистра, ведь в случае их неисполнения судно автоматически лишается свидетельства о годности к плаванию и никакой портовый надзор в море не выпустит. Заму нужно было показать какую-либо активность, мало-мальски смахивающую на командировку, хотя и ежу было ясна цель его вояжа, может быть, он прежде всего искал оправдание для самого себя? Учитывая определённые навыки в знании японского языка, старшему помощнику поручили оказать максимальное содействие столь высокому «пассажиру», хотя и командировочному, кто он на самом деле, сам бог не разберёт, в приобретении главной цели его нахождения на судне – японского автомобиля. В итоге зам остался очень доволен, приобретя самую престижную японскую марку представительского класса «Toyota Crown», не ездить же ему на какой-то заурядной «Toyota Corolla», как обычному матросу, вдобавок к которой стал обладателем запасного комплекта шин как подарка Вячеслава. Похоже, его неблагожелательность к старпому получила полное удовлетворение и прощение.