Владимир Хардиков – Эхо дальних странствий. Книга 11 (страница 10)

Приняв на борт серу – светло-жёлтые тяжелые, ничем не примечательные комочки, – «Псков» снялся на северокорейский Раджин, куда часто направлялись подобные перевозки. Груз во многом опасный, недаром он сопровождает, а зачастую олицетворяет все самые мрачные тайны подземного мира. При появлении столь специфичного запаха, отнюдь не парфюмного, невольно возникает беспокойство и стремление оглянуться – не появилась ли нечистая сила или кто-нибудь из её давних сподвижников. Сера является мощным катализатором окисления, и после её перевозки трюмы становятся рыжими от свежей, всё покрывающей ржавчины. К тому же груз тяжёлый, с малым удельным погрузочным объёмом, вызывающим чрезмерную остойчивость и соответствующую резкую стремительную качку с периодом около 9 секунд. Изнурительная, ни на минуту не прекращающаяся болтанка по методу «голова-ноги» преследовала на протяжении всего двухнедельного перехода, хотя приходилось петлять между островов Алеутской гряды, избегая встречи лоб в лоб со спешащими навстречу циклонами. Наверняка у многих наедине с собой возникали похожие мысли, как у шофёра Алика из «Кавказской пленницы»: «Будь проклят тот час, когда я сел за баранку этого пылесоса!» Спустя недолгое время мысли улетучивались вплоть до следующего раза, надо же было сбрасывать накапливающуюся день за днём отрицательную энергию.

Однажды во время этой свистопляски перед обедом капитан Попов, ныне почивший, Царствие ему Небесное, поднялся на мостик и отдал непонятное распоряжение: «Курс не менять!» Наверное, ему тоже было несладко и доставалось от всей широкой океанской души. К тому же его каюта на самой верхней палубе, непосредственно под штурманской рубкой, да и возраст не тот, что у молодых. Размахи качки, то есть амплитуда, увеличиваются в зависимости от высоты, и более умеренная наблюдается на нижнем ярусе, где расположены помещения рядового состава, судовой команды – как гласит устав. Сказано – сделано, приказ капитана – закон. По странному стечению обстоятельств в обеденное время судно вышло из-под прикрытия очередного острова, а до следующего нужно было бежать и бежать. Первая настоящая океанская волна, ворвавшаяся в пролив между островами, угодила в борт «Пскову», отчего резко увеличился крен, со столов посыпались тарелки и прочая посуда, загрохотало выброшенное из кают и помещений оборудование и имущество, настоящий девятый вал, хотя он был и первым по счёту. Появившийся на мостике для смены вахт второй помощник озабоченно поинтересовался о причине следования таким курсом, лагом (бортом) к волне, когда можно без помех изменить курс и курсовой угол набегающих волн, что очевидно из всех нормативных документов и особенно популярной тогда диаграммы Ремеза. После такой эволюции качка бы значительно уменьшилась и в дальнейшем, следуя галсами (зигзагами), можно сказать – противолодочным зигзагом, как это было во время большой войны при перевозке ленд-лизовских грузов из Штатов на советские дальневосточные порты, не представляло труда добраться под прикрытие следующего острова. Получив всё объясняющий ответ, сильно усомнился в его необходимости. Но пароход продолжал следовать по проложенному курсу, не обращая внимания на всё усиливающуюся качку, лишь поскрипывая, словно жалуясь на свою судьбу, на которую он обречён с самого рождения. Ветер свистел в снастях, и главную палубу заливали холодные волны Тихого океана, разбиваясь о стальные части корпуса, мгновенно теряли свою показную агрессивность, превращаясь в ручейки, уже без пены, и сбегали в родную стихию, чтобы взяться за старое. Таковое продолжалось недолго, судно всё больше раскачивалось и наконец-то попало в зону резонансной качки, когда начинающийся крениться пароход набегающая волна подталкивает в том же направлении. Первый помощник капитана, он же помполит, вышедший на мостик от скуки, оказался единственным, кто смог удержаться на своих двоих, скорее всего потому что находился в диаметральной плоскости, стремясь увидеть показания кренометра, точнее, максимальный угол крена. Все остальные находящиеся на мостике разлетелись по разным углам, ибо удержаться на ногах не смогли. Хотя кренометр и был разбалансирован и определённая ошибка в его показаниях присутствовала, но стрелка отклонялась до 32 градусов на оба борта, и всё же помполит утверждал, что она легла на конечный ограничитель, превышая разумные предположения. Каков оказался действительный крен, узнать не удалось, но как память о нём случился порядочный погром: барометр, находившийся в нескольких метрах от открытой двери, вылетел на крыло мостика, не коснувшись палубы, и только стеклянные брызги и покатившиеся внутренности остались на месте падения. С уцелевшей после первого причастия посудой, приготовленным обедом, камбузным оборудованием, сорванными со штатных креплений палубными и каютными устройствами случилась почти катастрофа, как при Мамаевом побоище, и только чудо позволило избежать полного разгрома, оставалось только собирать обломки и приводить судовые помещения и устройства в более-менее нормальное состояние, да и людям перевести дыхание. Но последствия были ужасны: всё, что могло разбиться – разбилось, сорваны с креплений двери, ящики, стулья и многое другое.

Корейский Раджин с босоногими женщинами в трюмах, и даже без простых масок-респираторов на лицах, в клубах ядовито-жёлтой пыли, разъедающей глаза и кожу, казавшимися какими-то бесплотными и неземными, оптимизма не добавил. Всех одолевало общее единственное желание: поскорее покинуть этот порт – оплот Кимовской империи, где люди – всего лишь расходный материал. Но отход, вопреки всем ожиданиям, задерживался – пришло указание грузить цемент на Вьетнам, где всё ещё продолжались большие восстановительные работы по ликвидации последствий нескольких десятков лет непрерывных войн. И снова клубы цементной пыли и те же бестелесные люди в трюмах без какой-либо предохраняющей униформы. Наблюдя за унылыми, обречёнными действиями людей, невольно напрашивался вопрос: «Каков их век? Как долго они могут прожить в удушающих условиях почти марсианской атмосферы?» По общему впечатлению Раджин изо всех северокорейских портов производил самое отвратительное зрелище безысходности и обречённости, наверное, потому что специализировался на переработке массовых навалочных грузов, совсем не благоухающих розами, а их пыль порой затмевает солнце.

При погрузке цемента в мешках необходимо вести счёт груза, иначе наши «братья» обжулят и не заметишь, для них это благое дело, чести, доблести и геройства, ведь они это делают не для себя, а для укрепления своего государства: «С миру по нитке – голому рубашка!» Экипажу и предстояло заняться тальманством (счётом погруженных мешков), очередной добровольно-принудительной ОБЯЗАННОСТЬЮ, не входящей в круг должностных. Оплата за работу во всё тех же чеках ВТБ, но корейские мизерные расценки сводили её к нулю, и желающих заниматься грязным делом не нашлось. В «добровольно-принудительном» порядке тальманами назначили младших командиров, хотя ещё пару лет тому назад никому бы и в голову не пришло отказаться, горбачёвская перестройка уже пустила свои корни, и прежде всего люди пытались извлечь личные преимущества. Для страховки во избежание возможной недостачи удалось уговорить корейских тальманов «не замечать» некоторые погруженные мешки за скромные подарки, преимущественно сигареты и консервы. Полагаясь на «договор дороже денег», после каждой смены сообщали второму помощнику, он же грузовой и «ревизор», о количестве лишних мешков в трюмах, что гарантировало отсутствие недостачи во Вьетнаме. Забегая вперёд, несмотря на все усилия, в порту выгрузки всё же выявилась недостача, ибо вьетнамцы не могли не надуть. А корейские тальманы подарки принимали и обещать могли что угодно, но дальше этого дело не шло – уж больно они боялись всевидящего ока своего обожаемого вождя Кима Первого, Ким Ир Сена – основателя и генералиссимуса государства нового типа, да и пропагандистский «патриотический» пресс в течение нескольких десятилетий давал о себе знать. «Титул» генералиссимуса станет наследственным и будет передан его наследнику и сыну Киму Второму, Ким Чен Иру.

О выгрузке во Вьетнаме никакой информации от агента не имели, что совсем не настраивало на радужный лад, ибо из прежнего опыта народ знал об безразмерности обещаний для судов с массовыми грузами и не только. Сайгон, нынешний Хо Ши Мин, самый большой город-мегаполис и порт Вьетнама, расположен в нескольких десятках километров вверх на реке Меконг, а в реку заводят лишь в преддверии недолгого ожидания короткой стоянки или непосредственной выгрузки. В противном случае предстоит долгое кукование в устье реки на внешнем рейде порта Вунгтау. В итоге в общей сложности простояли 22 суток, по сути дела пароход использовался как обычный склад из-за недостатка складских помещений в порту. Как показало время, вьетнамцы всё рассчитали верно, все накопившиеся долги в сумме более 20 миллиардов долларов позднее будут списаны, а на дармовщинку почему бы не использовать бесплатные пароходы по своему усмотрению. Длительные стоянки на рейдах тропических стран чреваты для каждого судна интенсивным обрастанием подводной части корпуса, появляется так называемая «борода» из множества микроорганизмов, водорослей и ракушек, после чего судно теряет несколько узлов скорости. Тащить за собой образовавшиеся на корпусе заросли совсем не просто – мощности главного двигателя не хватает, он перегревается и изнашивается гораздо быстрее, и всё выливается в кругленькие, совсем не малые суммы со многими нулями.