Владимир Хардиков – Через годы, страны и моря. Книга 9 (страница 6)

Здесь было на что посмотреть, и Сергей впервые увидел дома, возведенные на сваях в вечной мерзлоте. Странно и необычно видеть четырехэтажные здания, под которыми можно пройти почти не нагибаясь, чем-то напоминающие избушку на курьих ножках, правда, они не могли поворачиваться, да и размеры были побольше. Не укладывалось в голове, что здесь приходилось ходить в овчинных полушубках, а в то же время во Владивостоке люди изнывали от жары и спешили окунуться в прохладные воды Амурского и Уссурийского заливов, а на Шаморе яблоку негде было упасть от наводнивших громадный пляж пришельцев изо всех уголков Дальнего Востока. А чего иного можно ожидать в последней декаде августа?

Певек, конечно, поразил своей неухоженностью, угольной грязью, которую приносили бегущие с гор ручейки, покрываясь угольной пылью, поднимаемой ветром с высокого террикона, расположенного по соседству с портом. Любой посторонний сразу бы подумал о находящейся поблизости шахте, но в том-то и дело, что городок ввозил уголь, а не вывозил. Из этого кургана также снабжались окрестные стойбища, рудники и шахты иного назначения. Отсутствие какой-либо растительности создавало какой-то неземной, «разгромленный» пейзаж. Обращала на себя внимание универсальная обувь: обычные сапоги, кирзовые или резиновые, и это летом. Наверное, зимой ходят только в валенках, если удается выбраться из занесенных пургой подъездов и не утонуть в сугробах на улице. Цивилизация в ее самом примитивном и отвратительном виде. Проживающий в городке народ давно свыкся с неухоженностью, принимая ее как обыденность, а приезжие поражались лишь вначале, но вскоре их заедала суета, и они спустя совсем недолгое время ничем не отличались от местных жителей. Никуда не денешься: «Бытие определяет сознание!» Самооправданием являлось глубоко укоренившееся в сознании, что «мы здесь временно». Хотя по давно известному утверждению американского педагога и критика Альберта Джей Нока: «Нет ничего более постоянного, чем временное!» И с этим нельзя не согласиться.

Распрощавшись с Певеком, последовали на запад, а льдов становилось все больше, и рассчитывать на улучшение не приходилось. Совершенно непривычно и необъяснимо выглядели действия капитана и старших помощников, когда «броненосец», не уменьшая хода, врезался в ледовые поля, не опасаясь повредить корпус или, того хуже, получить пробоину. Каждый серьезный удар сотрясающий корпус, отдавался во всем теле, прерывая дыхание, но ничего не происходило, а иногда судно почти полностью теряло ход, едва двигаясь на фоне разбитого льда, но потом медленно набирало скорость, раздвигая рваную трещину, змеей уходящую вдаль, образовавшуюся в результате удара форштевнем.

Василий Курбацкий имел впечатляющий послужной список, был опытным ледокольщиком и в своей спокойной манере говорил, что такие удары для «броненосца» не опасны. В качестве аргументов добавлял для справки, что в носовой части в районе форштевня толщина ледового пояса корпуса составляет 47 мм стали специального сорта, по бортам – немногим меньше. Некоторое разнообразие во время ледового плавания вносило появление нерп и белых медведей, которые, судя по их поведению, давно привыкли к проходящим пароходам и не очень-то их побаивались, сосредотачивая внимание на своих потенциальных жертвах. Нерпы являются основным пищевым продуктом белых медведей, вот и получается: где нерпы, там и медведи. Очень уж умильное удивление вызывает подкрадывающийся к полынье с нерпой медведь: стараясь быть невидимым, он лапой даже свой черный нос прикрывает. Как можно теснее старается вжаться в заснеженный лед, и лишь один толстый зад выпирает, как муравейник на лугу. Но нерпу так просто не возьмешь: при малейшей тревоге эти, казалось бы, неповоротливые толстяки под сотню килограммов весом быстро ныряют в воду – и поминай как звали. Разочарованный косолапый охотник остается со своим черным носом – сам виноват, нужно было быть поаккуратнее и порезвее. Как утверждают зоологи-медвежатники, лишь порядка 30 процентов нападений медведей на нерп заканчиваются удачей. Никакая охота никогда не бывает стопроцентно удачной, будь ты хоть со снайперской винтовкой. Тем она и притягательна.

Становилось очевидно, что дальнейшее продвижение без ледокола скоро станет невозможным. «Броненосец» все чаще останавливался, не справляясь со льдом, отрабатывал назад, а потом уже с разбега подламывал своим «кавказским» штевнем неуступчивое поле. Но средняя скорость движения значительно упала, да и лед становился все сложнее. Сергей уже привык к «собачьим» наскокам «Оленька» на препятствующие движению льдины, которые были все неуступчивей из-за увеличивающейся сплоченности. Удары отдавались по всему пароходу, вызывая своеобразную дрожь спустя некоторое время, как афтершоки после землетрясения, скрежет глыб о корпус, временами переходящий в визг. «Броненосец» кренился, но упорно продолжал двигаться вперед, отвоевывая метр за метром. Удары были нерегулярными, и приноровиться к ним было непросто – нужно держаться за судовые конструкции, чтобы неумолимая инерция не бросала вперед норовя расквасить нос.

Пришло распоряжение с ведущего ледокола следовать в назначенную точку для формирования каравана ледокольной проводки – далее ожидал уже самый настоящий сплоченный лед, и транспортным судам уже ничего не светило в самостоятельном плавании. Низкие свинцовые облака, периодически разрождались снеговыми зарядами, уменьшая и без того незавидную видимость. Постоянная серая окружающая обстановка давила на психику, вызывая мрачное настроение и чувство оторванности от всего земного, будто находишься на другой планете. Полярный день уменьшался, но ночей в их буквальном понимании еще не было, лишь на несколько часов день сгущался до сумеречной молочной серости, а потом снова начинало светлеть. Очертания предметов смазывались, рисуя какие-то размытые фантасмагорические картины, особенно проявляясь на ночной вахте с 00:00 до 04:00, которую нес второй помощник.

Капитан уже не опекал «ревизора» во время ночных вахт до такой степени, как это было в начале рейса. В самом деле, опека во время несения ночных вахт на трассе СМП была бы оправданна для человека, не имеющего никакой практики плавания во льдах. Но, видимо, на этот счет у «мастера» было свое видение, которое он никому не раскрывал. Что таилось за этим секретом, осталось никому не известной тайной, ибо получалась совершенно извращенная картина: во время перехода по безлюдным просторам Тихого океана по чистой воде второй помощник должен был предупреждать капитана о каждом появившемся судне, зато при следовании во льдах, в условиях постоянной опасности стоял свою вахту в одиночестве, не имея достаточного опыта плавания во льдах. Один лишь следующий пример чего стоит, хотя и многое объясняет.

Однажды в полночь Сергей принял вахту у третьего помощника, когда «Оленек» следовал в канале за ледоколом средним ходом на расстоянии двух кабельтовых. Дистанция поддерживалось до трех часов ночи, а потом, по всей видимости, лед стал более проходимым, и ледокол увеличил скорость. Соответственно, «броненосец» начал отставать, второй помощник передвинул рукоятку машинного телеграфа на несколько позиций вперед, но при этом усилились удары льдин о корпус, тем более что канал успевали забивать осколки льда, разбиваемые ледоколом и выныривающие из-под его корпуса и с «обочин». Некоторые удары были такой силы, что, казалось, не выдержит корпус парохода и трещина неминуема. Странно, но никто из ледовых мэтров на это не реагировал – может, крепко спали? Ничего не происходило, и судно продолжало движение, иногда слегка замедляясь, словно грузовик на избитой проселочной дороге. Несмотря на увеличение хода, расстояние продолжало расти, с ледокола тоже не поступало никаких команд. Сергей понимал, что нужно увеличить ход до полного, но чисто психологически не мог себя пересилить, осознавая обязательное усиление ударов о корпус, который может не выдержать такой бомбардировки. В голову как-то не приходило, что ледокол и дизель-электроход имеют одинаковый, максимальный ледовый класс – усиленный ледовый арктический, выше которого не бывает. К концу вахты расстояние до ледового бойца достигло почти двух миль, но сменивший в 04:00 старпом сразу же дал полный ход, и удары стали еще сильнее. Расстояние понемногу начало сокращаться.

Второй помощник понемногу привыкал к своему новому положению ледового вахтенного офицера, не копаясь в душе, в желании найти остатки бывшего комплекса неполноценности. Но его не стало, как-то сам собой испарился. Теперь он ощущал себя равным остальным вахтенным, тем более что замечаний во время форсирования ледовых полей и следования за ледоколом не имел. Конечно, уверенности придавала способность дизель-электрохода осуществлять реверс за несколько секунд, в отличие от обычных транспортных дизельных пароходов, у которых процесс занимает не менее 40 секунд. Понятно, что ледокол, имея гораздо большую мощность, потеряв ход и остановившись, может всегда прибавить и отскочить вперед, чтобы ведомый пароход, не успев отработать назад, не въехал ему в корму, как много раз случалось. Бывает, что и ледокол не может дальше двигаться, наткнувшись на непреодолимое препятствие. Тут-то и нужна быстрая реверсивность двигателей, способная остановить ведомое судно до того, как врежется в корму впереди идущему, а вернее, уже стоящему. На электроходах такая проблема отсутствует, реверс осуществляется быстро, и всегда можно добавить до полного заднего хода.