Владимир Хардиков – Через годы, страны и моря. Книга 9 (страница 12)
В немецком Киле при сходе с парома оформление портовыми властями было максимально упрощено, никаких документов у потерпевших крушение не было, попросту пересчитали по головам, уточнив, почему 22 человека, а не 23, как им сообщили ранее. Удовлетворившись объяснением о снятии старпома вертолетом, больше вопросов власти не задавали. Без промедления тут же, в порту, предложили выбрать по вкусу и размерам привезенную верхнюю одежду, ибо большинство были одеты очень легко, буквально в чем спали, когда разбудили звонки громкого боя. В темноте многие просто не успели одеться и повыскакивали наверх налегке.
Сергей выбрал себе свитер и куртку защитного цвета взамен отданной старпому Воронцову, до сих пор носит ее у себя на даче – как память о тех черных днях. На автобусе тут же без промедления доставили в аэропорт, где на несколько часов специально задержали самолет, вылетавший в Ленинград с членами экипажа теплохода «Скульптор Коненков». Народ с ролкера «Скульптор Коненков» на протяжении всего рейса расспрашивал об обстоятельствах столкновения, своими наивными вопросами несколько разрядив обстановку общей напряженности. Впереди ждала родина, где порядки всегда были строги, а если говорить о людях без документов, то и вовсе случай беспрецедентный, не имеющий аналогов. Как-то поступят с потерпевшими крушение, наверняка начнут не с психологической помощи.
Вечером того же дня, тридцать первого октября, прибыли в ленинградский аэропорт «Пулково». Родина, как и ожидалось, встретила спасенных совсем не так, как Германия. Таможенники и пограничники никакой информации о прибытии части экипажа потерпевшего крушение судна не имели. А как же с торжественной песней, почти гимном: «Родина слышит, Родина знает…»? Из песни слов не выкинешь, а вот стоят ли они чего-то или нет – вопрос другой. Пограничники требовали предъявить паспорта моряка, которые остались на горящем «Оленьке». Кое у кого в руках были лишь пакеты с грязной и мокрой одеждой, у некоторых – только сырые спасательные жилеты. Как бы то ни было, но группа в самом деле напоминала чудом спасшихся погорельцев, однако пограничников такие человеческие слабости не интересовали – зеленые фуражки со стальными взглядами и рычащими овчарками на привязи ничто не могло разжалобить. Пришлось несколько часов простоять у барьера, с другой стороны которого пограничники с собаками. Говорить о какой-либо экстренной психологической помощи не приходилось, границу бы пересечь и сознание не потерять от усталости, бессонной ночи и случившегося кошмара. Люди были измотаны физически и морально. Некоторые начали срываться и кричать, что «сейчас начнем громить все вокруг», но на «храбрых» и холеных стражей границы чужая беда никакого воздействия не оказывала – выдержанные ребята.
Ближе к полуночи в аэропорт приехали руководители ААНИИ с каким-то гарантийным письмом, затребованным пограничным начальством, после чего всю группу погрузили в автобус и отвезли в гостиницу моряков на улице Двинской. Поселили на седьмом этаже, а в столовой гостиницы организовали бесплатное питание.
Где-то через сутки прибыли оставшиеся мученики. Рассказам не было числа и конца. Многих подбирали из воды, далеко не теплой, и со спасательных плотов иностранные суда. Танкер «Генерал Шкодунович» в спасательной операции участия не принимал. Всех выловленных из воды доставили в датский порт Корсер, откуда переправили в Копенгаген, а затем и в Ленинград.
Уже соединившись вместе, узнали, что не всем удалось остаться в живых, катастрофа взяла свои жертвы, слава богу немногочисленные. В Ленинград не прибыли и, следовательно, погибли четыре человека: первый помощник капитана (помполит) Владимир Антонович Талько, третий помощник капитана Владимир Леонидович Додончиков, моторист Виктор Михайлович Черняков и участник антарктической экспедиции авиатехник Леонид Степанович Нечаев.
Коллеги Нечаева рассказывали, как он погиб. Дверь его каюты сильно заклинило во время столкновения из-за деформации от удара; он пытался открыть ее изнутри, но не удалось. Его товарищи снаружи из коридора также ничего не могли сделать, даже аварийная филенка, предусмотренная для подобных случаев, осталась непробиваемой. Да и в руках не было какого-либо подручного материала – вот если бы топор… Но волшебников среди них не оказалось. Из-за сгущающегося дыма на грани потери сознания и приближающегося огня они вынуждены были уйти, так и не достигнув цели. Перекосившаяся дверь стала непреодолимым стальным барьером между жизнью и смертью.
Обстоятельства гибели еще трех членов экипажа дизель-электрохода стали известны лишь в середине ноября, после того как буксиры привели сожженный пароход в Ленинград. Сергея долго преследовал ужасный тошнотворный запах, который он почувствовал на судне, уже приведенном в Ленинград. Что-то смешанное в один нераспутанный клубок: горелый металл, пластик, резина, какие-то химические материалы и, как тогда казалось, едва уловимый запах сгоревшей человеческой плоти.
Один лишь этот едва переносимый запах сразу же возвращал к деталям недавней трагедии во всех ее мельчайших подробностях, как в замедленном кино, вызывая тошнотворные позывы и заставляя чаще колотиться сердце. Перед глазами вставали образы еще совсем недавно живых и жизнерадостных людей, строивших долгосрочные планы, рассчитывающих на долгую жизнь, хотя уже совсем рядом притаилось вечное забытье, готовое поглотить навсегда в ближайшее время. Слышался жизнерадостный смех неунывающего Володи Додончикова, вспоминалась сосредоточенность первого помощника Талько, но это были всего лишь тени недавно ушедших людей.
«Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий… Чуть помедленнее, кони… Умоляю вас вскачь не лететь!» – из самой настоящей баллады Высоцкого, но зачем так рано? Вот и разделила глупейшая по своей сути катастрофа людей на живых и мертвых, поставив навсегда непреодолимый барьер между прошлым и будущим.
Пожар на «Оленьке» продолжался шесть дней и ночей. Вот как описывал свои впечатления один из спасателей Балтийского флота:
«Надстройка выгорела полностью. Гонимый ветром огонь проскочил по палубному грузу в район первого трюма и форпичных кладовых. Ацетиленовые баллоны в результате взрывов были вывернуты, как кожура очищенного апельсина.
Деревянные рыбинсы в верхней части первого трюма были обуглены. В самом трюме ощущался резкий запах авиационного бензина, но, видимо, концентрация паров не достигла необходимого для взрыва предела. Вертолет, стоявший на крышке второго трюма, выглядел как новенький – лишь хвост немного обгорел. Третий и четвертый трюмы и палубный груз над ними не пострадали».
Тот факт, что концентрация паров бензина в трюмах №1 и 2 не достигла необходимого для взрыва уровня, несомненно, является заслугой экипажа, осуществлявшего жесткий контроль и требования предельно плотно закручивать пробки всех бочек, а при малейшем подозрении в их негерметичности отказывать грузить подозрительную тару.
При обследовании корпуса сгоревшего судна в Ленинграде обнаружили заполнение первого трюма забортной водой из-за трещины корпуса с правого борта. «Оленек» мог затонуть в любой момент при буксировке, но судьба все-таки уберегла его, такого жалкого, ненадолго отсрочив его кончину. Стальные переборки выдержали напор воды, не допустив даже фильтрации в соседние трюмы, иначе бы бывший «броненосец» быстро исчез под волнами еще в Северном море.
Танкер врезался в район спасательного бота №1, из раздавленного танка пролилось топливо, которое и воспламенилось от искрящихся перебитых электрических кабелей, их-за чего и начался пожар. Машинное отделение вследствие образовавшейся огромной дыры в борту оказалось мгновенно затопленным, и все дизели и генераторы остановились. Аварийный дизель-генератор запустился автоматически, но надолго его не хватило, и он тоже заглох, будучи поврежденным при столкновении. Пароход полностью обесточился, мгновенно превратившись в неподвижное пылающее бездуховное вещество, и трудно было поверить, что всего лишь каких-то полчаса тому назад на его борту спокойным сном спали десятки людей. Они не были озабочены завтрашним днем и строили далеко идущие планы, были уверены в непотопляемости своего «ковчега», уже сроднившись с ним. Пробуждение стало неподдельным ужасом, словно продолжение какого-то кошмарного сна, и навсегда оставило отметины в памяти каждого.
На каюту третьего электромеханика пришелся центр удара, и от нее ничего не осталось, сначала сплющило как консервную банку, а потом разорвало, будто салфетку, оставив лишь вмятину. В эту каюту переселили третьего помощника капитана Володю Додончикова перед выходом в рейс, еще в Ленинграде. Его штатная каюта находилась на левом борту, но в связи с необходимостью уплотниться переселили на правый борт, в каюту третьего электромеханика, тем самым поставив крест на его судьбе.
Роковую роль сыграла привычка опаздывать на вахту, приходить не за десять минут до ее начала, как требует Устав службы на судах морского флота, а непосредственно к началу вахты. В 07:50 он должен был быть на мостике, но, как всегда, опаздывал, а столкновение произошло в 07:53 судового времени. Какие-то несколько минут стоили ему жизни.