Владимир Горожанкин – Воины стального заслона (страница 9)

Чапаев, полулежа на своей койке, вертел в руках трофейную немецкую каску – стальной шлем с характерными "рогами". Он то надевал ее набекрень, то стучал по ней костяшками пальцев, извлекая глухой звук, то просто задумчиво разглядывал, словно пытаясь проникнуть в тайны ее прежнего владельца. Слушал он Фурманова вполуха, больше поглощенный собственными мыслями о предстоящем пути, запасах и возможных засадах.

Петька, кое-как приладивший мешковину к остаткам своих шаровар так, чтобы это выглядело хотя бы отдаленно прилично, сидел на ящике с патронами неподалеку и с интересом наблюдал за комиссаром. Он уже успел немного вздремнуть и теперь чувствовал себя почти бодрым.

– Вот, товарищи, я тут размышляю над природой этих… упырей, – наконец, произнес Фурманов, отрываясь от своих записей. Голос его звучал серьезно и даже торжественно. – И прихожу к выводу, что их появление – это не просто случайность, не какая-то там мистическая чертовщина, как пытаются представить темные, необразованные элементы. Нет! Это, я уверен, прямое следствие классовой борьбы, доведенной до своего крайнего, так сказать, биологического выражения!

Чапаев хмыкнул, не отрывая взгляда от каски.

– Ну, завернул, Дмитрий Андреич. Биологического, говоришь? Они ж, вроде, мертвые… Или не совсем?

– Именно! В этом-то и суть! – воодушевился Фурманов, почувствовав хоть какой-то интерес. – Посмотрите, кто они, эти твари? Бывшие люди, лишенные разума, движимые лишь низменными инстинктами – голодом, агрессией. Это же явная аллегория на буржуазию на последней стадии ее разложения! Класс, изживший себя исторически, цепляющийся за остатки былого господства, пожирающий все вокруг, не способный к созиданию, а лишь к разрушению и потреблению!

Петька тихонько фыркнул, прикрыв рот рукой.

– То есть, товарищ комиссар, вы хотите сказать, что ежели какой буржуй недобитый помрет, так он обязательно упырем станет? А если пролетарий, то нет?

Фурманов строго посмотрел на Петьку, но в его взгляде не было гнева, скорее снисходительность наставника к неразумному ученику.

– Не упрощай, товарищ Исаев. Диалектика процесса гораздо сложнее. Речь идет не о каждом конкретном индивиде, а о классовой сущности. Буржуазное общество, основанное на эксплуатации и погоне за прибылью, порождает моральное и физическое вырождение. Их паразитическая природа, их нежелание смириться с победой пролетариата, их цепляние за старый мир – вот что, возможно, и приводит к такой чудовищной трансформации после… э-э… определенного воздействия. Возможно, это какой-то вирус или зараза, которая поражает именно тех, кто внутренне готов к такому распаду, кто уже мертв духовно!

Чапаев перестал вертеть каску и посмотрел на Фурманова с некоторым любопытством.

– То есть, ты думаешь, Дмитрий Андреич, что это не просто так они на нас кидаются, а потому что мы – представители нового, прогрессивного класса, а они – старое, отмирающее?

– Именно, Василий Иванович! Именно! – Фурманов даже привстал от возбуждения. – Они инстинктивно чувствуют в нас угрозу своему гниющему миру! Наша организованность, наша идейная убежденность, наша воля к построению нового общества – все это для них как святая вода для чертей! Они – это прошлое, которое пытается утащить нас обратно во тьму. А мы – будущее! И наша борьба с ними – это не просто выживание, это продолжение классовой битвы другими, более… жуткими средствами!

Петька задумчиво почесал в затылке.

– Хм, занятная теория, товарищ комиссар. Выходит, если мы всех буржуев перебьем, то и упыри исчезнут? Или они из бывших белогвардейцев тоже получаются? Те ведь тоже за старый мир воевали.

– Безусловно, контрреволюционные элементы, примкнувшие к буржуазии, подвержены тому же тлетворному влиянию! – авторитетно заявил Фурманов. – Их идеология – это идеология разложения. А вот сознательный пролетарий, закаленный в боях, преданный делу революции, он, я уверен, обладает внутренним иммунитетом к этой заразе! Его дух слишком силен, его цели слишком высоки, чтобы поддаться такому низменному перерождению!

Чапаев снова хмыкнул и с силой нахлобучил немецкую каску себе на голову. Она съехала ему на самые брови.

– Ну, не знаю, Дмитрий Андреич, насчет иммунитета… Вон, на "Тихой Заводи" и железнодорожники, простые работяги, тоже от них отбивались, да и боялись не меньше нашего. И кусали их эти твари без разбора, не спрашивая классовой принадлежности. Пуле они тоже одинаково боятся, что буржуйской, что пролетарской закалки. – Он постучал пальцем по каске. – Вот эта штука, например, принадлежала какому-нибудь фрицу. Он за свой кайзеровский империализм воевал. Стал он упырем или нет – кто его знает? А каска вот – вещь полезная, голову от осколка защитить может, независимо от твоих политических взглядов.

Петька не удержался от комментария:

– Точно, Василий Иваныч! И от падения с лошади тоже помогает, ежели что. А вот если бы упыри только буржуев кусали, так это была бы самая справедливая война на свете! Мы бы им еще и списки давали, кого первым делом употребить.

Фурманов слегка поморщился от Петькиной прямолинейности, но не сдался.

– Юмор здесь неуместен, товарищ Исаев. Вопрос серьезный, стратегический! Понимание классовой природы врага дает нам ключ к победе! Мы должны не просто уничтожать их физически, но и идейно разоблачать их сущность! Объяснять бойцам, что они сражаются не с безликими монстрами, а с последним, самым омерзительным проявлением умирающего капитализма! – Он снова склонился над своими записями. – Я намерен разработать подробную лекцию на эту тему. "Упыризм как высшая стадия империалистического загнивания". Думаю, это поднимет боевой дух и придаст нашей борьбе еще большую осмысленность.

Чапаев снял каску и подбросил ее на ладони.

– Ну, лекция – это хорошо, Дмитрий Андреич. Для политзанятий сгодится. Главное, чтоб патронов хватило на всех этих… загнивающих. А то, знаешь, пока будешь им про классовую сущность рассказывать, они и сожрать могут, не дожидаясь конца лекции. – Он усмехнулся. – А так, теория твоя, может, и верная. Кто их, этих упырей, разберет. Одно ясно – гады они редкие, и бить их надо крепко. Без всяких теорий.

Петька кивнул.

– Это точно, Василий Иваныч. Главное – меткий выстрел и верный товарищ рядом. А уж буржуй он там бывший или просто с голодухи озверел – пуле все едино. Хотя, конечно, если товарищ комиссар придумает, как их словом лечить, это будет даже лучше, чем пулеметом. Экономия боеприпасов!

Фурманов поднял на Петьку строгий, но уже не осуждающий взгляд.

– Диалектический материализм, товарищ Исаев, не исключает необходимости практических действий. Слово и дело должны идти рука об руку в нашей священной борьбе.

Он снова углубился в свои записи, а бронепоезд "Победа" продолжал свой путь по бескрайней степи, увозя своих таких разных, но объединенных общей целью обитателей навстречу неизвестности. Чапаев задумчиво покачивал немецкой каской, Петька пытался придумать, где бы раздобыть новые штаны, а Фурманов строил новую классовую теорию для мира, сошедшего с ума.

Степной ветер завывал в щелях бронепоезда, убаюкивающе качая вагоны. "Победа" неслась вперед, оставляя за собой клубы дыма и пыли. В штабном вагоне Фурманов все еще корпел над своей "классовой теорией упыризма", время от времени декламируя особо удачные, по его мнению, пассажи. Чапаев, которому немецкая каска, видимо, уже успела изрядно надоесть, отложил ее в сторону и теперь сосредоточенно точил свою шашку, изредка бросая на комиссара скептические взгляды. Петька пытался дремать, но грохот поезда и пламенные речи Фурманова мешали.

– Вот слушай, Василий Иваныч, – в очередной раз обратился Фурманов к командиру, – "их ненасытный голод – это же метафора безудержного капиталистического накопления! Они пожирают все живое, не производя ничего взамен, точно так же, как буржуазия высасывает соки из пролетариата!

– Ага, – промычал Чапаев, не отрываясь от шашки. – Только буржуй тебя хоть разговором займет, прежде чем сожрать, а эти молча. И не поспоришь.

Петька хмыкнул:

– Товарищ комиссар, а может, они просто очень кушать хотят? Ну, как я вот сейчас. Может, их борщом покормить, и они подобреют?

– Исаев, ваш примитивизм порой поражает! – строго отрезал Фурманов. – Речь идет о глубинных социально-экономических процессах, а не о простом утолении физиологических потребностей!

Внезапно поезд начал замедлять ход, скрежеща тормозами.

– Что еще за чертовщина? – Чапаев вскочил на ноги, рука его привычно легла на рукоять маузера.

– Разъезд, Василий Иваныч! – доложил вбежавший боец. – Небольшой, вроде заброшенный. Кузьмич говорит, надо бы воды набрать, если есть где, да котел проверить, что-то барахлит после той тряски.

Чапаев выглянул в узкую бойницу. Действительно, впереди виднелось несколько покосившихся строений, ржавая водонапорная башня и одинокий семафор, застывший в положении "путь свободен", что в нынешних условиях выглядело злой иронией.

– Разведку выслать! – коротко приказал Чапаев. – Анка, Петька, да еще пару ребят. Осмотритесь, только осторожно. Мало ли какая нечисть тут гнездо свила.

Разъезд оказался действительно заброшенным. Пыль и запустение царили повсюду. Однако в одном из домишек, видимо, бывшей конторе начальника разъезда или каком-то исследовательском пункте, Петька, проявив свою обычную смекалку и любопытство, обнаружил под грудой полуистлевших бумаг и разбитой аппаратуры толстую тетрадь в кожаном переплете.