Владимир Горожанкин – Воины стального заслона (страница 10)
– Василий Иваныч, товарищ комиссар! Глядите, что нашел! – с гордостью продемонстрировал он свою находку, когда разведгруппа вернулась к поезду. – Кажись, дневник какой-то. Ученый, видать, писал.
Фурманов тут же выхватил тетрадь. Его глаза загорелись идейным огнем.
– Дневник? Это может быть чрезвычайно важно! Возможно, здесь кроется разгадка происхождения этих… тварей!
Он быстро перелистал страницы, исписанные убористым, но уже начавшим расплываться от времени и сырости почерком. Остальные сгрудились вокруг, ожидая. Анка стояла чуть поодаль, но ее внимательный взгляд был прикован к комиссару.
– Так… так… – бормотал Фурманов, водя пальцем по строчкам. – Год 1925… Семь лет… Ого! Слушайте, товарищи!
Он прокашлялся и начал читать вслух, выбирая наиболее значимые, на его взгляд, фрагменты, пересказывая и комментируя их по ходу. Голос его дрожал от волнения и значимости момента.
– Пишет некий ученый… Имя неразборчиво… но суть ясна! Все началось, товарищи, не со стихийного бедствия, а с человеческих рук! Здесь говорится об экспериментах… в Германии или Швейцарии… группа амбициозных ученых, финансируемых, внимание, 'тайным международным консорциумом промышленников'! – Фурманов многозначительно посмотрел на Чапаева.
– Они пытались создать… 'Эликсир Бессмертия', 'Вирус Прометея'… хотели добиться 'радикального продления человеческого века', 'невиданной регенерации тканей'! Фактически, товарищи, они пытались создать своего рода 'живую воду'! – здесь Фурманов сделал паузу, давая слушателям осознать масштаб замысла.
Петька присвистнул.
– Живую воду? Как в сказках? Чтоб мертвых оживлять и раны заживлять? Вот это да! А чего ж тогда такие страшилы получились?
– А потому, товарищ Исаев, – продолжал Фурманов, его голос приобретал обличительные нотки, – что их 'Вирус Прометея' действительно 'перезапускал угасшие клетки', но 'огонь, похищенный у богов, вместо того чтобы осветить человечеству путь к вечной жизни, обернулся всепожирающим пожаром'! Первые 'воскресшие', как пишет этот ученый, были 'жалкими, неуклюжими подобиями людей, лишенными разума, движимые одним-единственным, первобытным инстинктом – голодом'! И зараза передавалась с каждым укусом!
Чапаев, до этого молча слушавший, нахмурился.
– Значит, это не черти из пекла, а дело рук человеческих… Промышленники, говоришь? Зачем им это было надо? Чтобы солдаты их вечно воевали, что ли?
– Именно, Василий Иванович! – воскликнул Фурманов, ударив кулаком по раскрытому дневнику. – Это же очевидно! Это происки империалистов! Их вечная погоня за сверхприбылями, за новыми рынками, за мировым господством! Они хотели создать идеального солдата, не знающего страха и смерти, или, возможно, эликсир вечной жизни для себя, для избранных эксплуататоров, чтобы вечно править миром! А на остальное человечество им было наплевать! И вот результат их чудовищных, антигуманных экспериментов! Они выпустили джинна из бутылки, и этот джинн пожирает теперь мир!
Лицо Фурманова было красным от праведного гнева.
– Вирус мутировал, стал агрессивнее… 'Зомби', 'Ходячие Упыри'… сбиваются в орды… Это прямое следствие их преступной халатности и безграничной алчности! Вот вам истинная природа капитализма в его самой отвратительной, людоедской форме! Моя теория о классовом разложении находит здесь прямое подтверждение! Эти 'промышленники' – и есть главные упыри, породившие легионы своих ходячих мертвецов!
Петька посмотрел на Чапаева, потом на Фурманова.
– Так это что ж получается, товарищ комиссар? Немцы, что ли, эту заразу придумали? Или эти… швейцарцы? А наши буржуи тут ни при чем?
– Международный консорциум, товарищ Исаев! – поправил Фурманов. – Империализм не имеет национальности, у него одна цель – нажива и угнетение! И будьте уверены, что и российская буржуазия, если бы имела такую возможность, с радостью бы приложила руку к подобным экспериментам, если бы это сулило им выгоду!
Чапаев задумчиво потер подбородок.
– Ну, что ж… Картина проясняется, хоть и невеселая. Значит, не божья кара и не природа взбесилась, а какие-то умники черт-те что нахимичили. Это, конечно, многое объясняет. Но не сильно помогает. Бить-то их все равно нам. – Он посмотрел на дневник. – Там еще что-нибудь полезное есть? Может, как их обратно в людей превратить, или чем они этой 'живой воды' боятся?
Фурманов снова углубился в чтение, но вскоре разочарованно покачал головой.
– Увы, Василий Иванович. Дальше здесь в основном описание распространения заразы, падения городов… обрывки наблюдений… Ничего о способах излечения или специфических уязвимостях. Ученый, похоже, и сам был в отчаянии, просто фиксировал происходящее. Дневник обрывается…
– Жаль, – протянул Чапаев. – Ну, хоть будем знать, кому 'спасибо' говорить за эту веселую жизнь. Империалистам, значит. Что ж, Дмитрий Андреич, теперь твоя теория про классовую борьбу с упырями еще крепче стала. А нам – патроны экономить да глядеть в оба.
Он обвел взглядом своих бойцов, затем заброшенный разъезд.
– Воду набрали? Котел в порядке? Тогда по коням. Нечего тут рассиживаться. Чем дальше от этих 'лабораторий' – тем лучше.
После того как бронепоезд снова набрал ход, оставив позади заброшенный разъезд с его тревожными тайнами, в штабном вагоне на некоторое время воцарилась относительная тишина. Фурманов, потрясенный и одновременно воодушевленный содержанием найденного дневника, заперся в своем углу и что-то лихорадочно строчил, вероятно, дополняя свою "классовую теорию упыризма" новыми, неопровержимыми, по его мнению, фактами. Чапаев, убедившись, что непосредственной опасности нет, отдал распоряжения по охране и отправился инспектировать пулеметные гнезда, оставив Петьку наедине с его бытовыми проблемами.
А проблема у Петьки была насущная и весьма деликатная – его многострадальные штаны. Мешковина, прилаженная наспех, постоянно норовила отвалиться, а дыра, которую она прикрывала, казалось, только увеличивалась в размерах. Вспомнив наставления своей покойной матушки, что каждый боец должен уметь хотя бы пуговицу пришить, Петька раздобыл у кого-то из бойцов толстую иглу и суровую дратву. Теперь он сидел на ящике из-под патронов, сдвинув брови и высунув от усердия кончик языка, и пытался совершить это нехитрое, казалось бы, действо – зашить прореху.
Получалось, откровенно говоря, из рук вон плохо. Иголка то и дело соскальзывала, колола пальцы, а стежки ложились криво, как пьяный мужик по снегу. Петька пыхтел, чертыхался шепотом и время от времени с отчаянием смотрел на дело своих рук.
– Эх, не мужское это дело, штаны латать, – думал он. – Тут бы бабу умелую, она бы враз…
В этот момент дверь вагона тихо скрипнула, и на пороге появилась Анка. В руках она держала небольшую, закопченную миску, прикрытую чистой, хоть и старой, тряпицей. Она выглядела немного уставшей, но глаза ее светились какой-то особой теплотой, когда она посмотрела на Петьку.
– Петь, ты тут? – негромко спросила она.
Петька от неожиданности чуть не укололся иглой в очередной раз. Он быстро спрятал штаны за спину, словно застигнутый на месте преступления.
– А… Анка! Я тут, да… Заходи, – пробормотал он, чувствуя, как краска заливает его щеки. Он всегда немного робел перед ней, особенно после того случая на станции.
Анка подошла ближе. От миски исходил слабый, но невероятно аппетитный аромат.
– Я тут… немного сообразила, – сказала она, чуть смущаясь, и протянула ему миску. – Помнишь, на том полустанке муки немного раздобыли да банку сгущенки трофейную? Ну, я ее берегла… Вот, оладушек испекла. Горячие еще. Ты ведь с утра, поди, не ел толком ничего.
Петька с изумлением посмотрел на миску, потом на Анку. В миске, на чистой тряпочке, лежали несколько небольших, пышных, золотисто-румяных оладий. От них шел пар и тонкий, сладковатый аромат, который казался чем-то невозможным, почти сказочным в их суровой, пропахшей порохом и мазутом реальности. Сгущенка! Да он и забыл, когда в последний раз видел что-то подобное.
– Анка… ты… это мне? – голос его дрогнул.
– Тебе, кому ж еще, – улыбнулась она. – За то, что… ну, ты сам знаешь. Если бы не ты тогда… – Она не договорила, но Петька все понял.
Он осторожно взял миску. Руки его слегка дрожали.
– Спасибо, Анка… Вот уж не ожидал… Это ж… это ж просто царское угощение!
Он взял один оладушек. Тот был мягким, теплым. Откусил. Нежный, чуть сладковатый вкус буквально взорвался во рту. После сухарей и концентратов это было нечто божественное.
– Ну как? – с затаенной тревогой спросила Анка, наблюдая за ним.
– Ань… это… это просто… слов нет! – Петька прожевал и посмотрел на нее сияющими глазами. – Век бы такие ел! Ты где так научилась?
– Да мамка еще учила, – чуть смущенно ответила Анка, и на ее лице мелькнула тень грусти, тут же сменившаяся довольной улыбкой от Петькиной похвалы. – Ешь, пока горячие.
Петька с аппетитом уплетал оладьи, а Анка стояла рядом, наблюдая за ним. В какой-то момент ее взгляд упал на брошенные Петькой на ящик штаны и иголку с дратвой. Она увидела несколько неуклюжих, стянутых стежков, больше похожих на шрамы, чем на шов. И вдруг, впервые за долгое, очень долгое время, Анка рассмеялась. Негромко, но так искренне и заразительно, что Петька даже оладушком поперхнулся. Ее смех был чистым, как родниковая вода, и в нем не было ни капли насмешки – только теплое, светлое веселье.