Владимир Горожанкин – Сирена и Оракул (страница 36)

— Люблю — повторил я еще тише, но настойчивее — несмотря на…или, может быть, даже благодаря всему.

Я сделал шаг к ней, сокращая расстояние, которое она так отчаянно пыталась снова выстроить между нами.

— Помнишь нашу первую встречу? Ту подсобку? — Ее глаза метнулись в сторону, она явно помнила — ты тогда сказала, что секс — это просто функция, способ сбросить напряжение. Инструмент. И знаешь, что? Ты была права. Ты использовала его как инструмент. Чтобы шокировать меня, подчинить, показать, кто здесь главный — я видел, как она напряглась, ожидая упрека. Но я продолжил — но это было…по-своему честно. Ты не лгала, не притворялась. Ты показала мне часть своей правды. Своей силы. И своей боли. Уже тогда я почувствовал, что за этой агрессией что-то скрывается. А твои «уроки»? Твой вечный контроль? — я невесело усмехнулся — ты думала, что делаешь из меня свое оружие, свою марионетку. «Мир — дерьмовое место, Морган, привыкай». «Справедливость — сказка для детей». «Эмоции — слабость». Ты вбивала мне это в голову, пытаясь сделать таким же циником, как ты сама. Чтобы я выжил в твоем мире. И я почти поверил — я покачал головой — ты говоришь, что стремишься к тотальному контролю, потому что это твоя суть? Я внимательно посмотрел на нее, вспоминая анализ Хендерсона, ее собственные слова о Харрингтона, и то, что я видел сейчас в ее глазах.

— Нет, Сирена. Ты стремишься к контролю, потому что до смерти боишься его снова потерять. Боишься той боли, того бессилия, которое испытала когда-то. Твой цинизм — это броня, которую ты надела, когда мир разбил твою веру в справедливость. Твоя сексуальная агрессия — это способ держать дистанцию, оставаться главной, не показывать уязвимость, которую ты считаешь смертным приговором.

Я видел, как ее дыхание стало прерывистым, как она сжала кулаки. Она хотела возразить, съязвить, снова спрятаться за сарказмом, но слова застревали у нее в горле.

— Ты думаешь, я не видел твоих масок? — продолжил я, подходя еще ближе — блестящая, безжалостная журналистка. Холодная доминантная любовница. Расчетливая светская львица. Я видел их все. Но я видел и другое. Я видел твой страх, когда упоминал Харрингтона. Я видел твою растерянность после погони, когда ты говорила про «затыкание дыр». Я видел твою настоящую боль сегодня вечером. Ты можешь сколько угодно называть себя чудовищем, Сирена. Можешь говорить, что от тебя одни проблемы. Что ты затягиваешь все хорошее в черную дыру — я сделал паузу, заглядывая ей в душу — но я вижу не чудовище. Я вижу женщину, которая отчаянно борется со своими демонами. Женщину, которая способна на невероятную силу и острый ум, но прячет под ними глубокую рану. Женщину, которая своей изломанной, жестокой заботой пыталась меня защитить…даже от самой себя. И эту женщину…со всеми ее трещинами, шрамами, загонами и непробиваемой, казалось бы, броней…я люблю.

И тут она сломалась. Не криком, не истерикой. Тихо, почти беззвучно. Крупные, тяжелые слезы просто покатились по ее щекам, одна за другой, оставляя темные дорожки на бледной коже. Она не пыталась их утереть, не отворачивалась. Она просто стояла передо мной, дрожа всем телом, и плакала — искренне, горько, с каким-то детским, безнадежным отчаянием. Вся ее сила, весь ее контроль, весь ее сарказм — все исчезло, смытое этими слезами. Осталась только чистая, незащищенная боль.

Я шагнул вперед и осторожно привлек ее к себе, обнимая так, как обнимал несколько минут назад, но теперь это было иначе. Она не просто замерла, она подалась вперед, уткнулась лицом мне в грудь, и ее плечи затряслись от сдерживаемых рыданий. Я чувствовал ее слезы сквозь тонкую ткань рубашки. Я гладил ее по волосам, по спине, чувствуя хрупкость ее тела под своей рукой.

— Я ведь только твой, забыла? — прошептал я ей в макушку, повторяя ее собственные слова, сказанные когда-то с совершенно иным смыслом, в другой жизни — твой. Со всем этим. Я никуда не уйду.

Она лишь сильнее вжалась в меня, и ее тихие рыдания были единственным звуком в огромном, пустом кабинете, где только что рухнули все стены.

Я держал ее, пока дрожь не утихла, пока прерывистое дыхание не стало ровнее. Она медленно отстранилась, вытирая слезы тыльной стороной ладони — жест резкий, почти злой, словно она сердилась на саму себя за эту слабость. Но глаза ее смотрели иначе — устало, опустошенно, но уже без той ледяной брони. Она внимательно изучала мое лицо, словно видела впервые.

— Значит…любишь… — проговорила она тихо, слово прозвучало непривычно, почти чужеродно на ее губах. В голосе слышался отголосок прежнего сарказма, но очень слабый, как эхо — и что теперь, Морган? Будешь писать мне стихи? Носить кофе в постель и спрашивать, как прошел мой день по уничтожению чьей-нибудь репутации?

Я улыбнулся. Вот она, моя Сирена, даже после слез пытается уколоть.

— Кофе — возможно. Стихи — вряд ли. А вот спрашивать, как прошел твой день — обязательно — я взял ее руку, холодные пальцы чуть дрогнули в моей ладони, но она не отняла ее — я хочу, чтобы мы были вместе, Сирена. По-настоящему — я посмотрел ей в глаза, стараясь донести серьезность своих намерений — чтобы мы встречались. Как парень и девушка.

На последней фразе она фыркнула, и в глазах ее мелькнул знакомый насмешливый огонек. — Парень и девушка? Серьезно, Арти? — она театрально вздернула бровь — во-первых, звучит так, будто нам по шестнадцать и мы прячемся от родителей. А во-вторых — она окинула себя критическим взглядом — ты вообще видел мой паспорт? Мне тридцать семь, Морган. Тридцать семь! Это уже возраст, когда девушки превращаются в… — она сделала паузу, подбирая слово — …в хорошо сохранившихся тетушек с требовательным характером. А ты тут про «парня и девушку». Мило.

— Это глупости — мягко прервал я ее — возраст — это просто цифра. А выглядишь ты… — я окинул ее взглядом, от растрепавшихся волос до кончиков туфель, которые она так и не сняла — ты выглядишь потрясающе, Сирена. Всегда выглядела.

Комплимент застал ее врасплох. Легкий румянец тронул ее щеки, и она отвела взгляд, но тут же поймала его снова, и в глубине зрачков зажглось что-то теплое, почти игривое, смешанное с привычной властностью.

— Ммм, подлизываешься, Морган? — промурлыкала она, чуть склонив голову набок — видимо, мои уроки не прошли даром. Ты научился говорить то, что от тебя хотят услышать — она сделала шаг ко мне, снова вторгаясь в мое личное пространство, но на этот раз это ощущалось иначе — не как агрессия, а как присвоение — ладно. Раз уж мы теперь «парень и девушка» — она произнесла это с явной иронией, но без злости — тогда пакуй свои вещи. Переезжаешь ко мне.

Это было не предложение. Это был приказ. Я удивленно моргнул.

— Вот так сразу?»

— А чего тянуть? — она пожала плечами с деловым видом — моя квартира больше. И чище. И вид лучше. И тебе не придется тратить время на дорогу, чтобы я могла тебя контролировать круглосуточно — она улыбнулась, но глаза оставались серьезными — но учти, Арти — ее голос снова стал жестче, стальные нотки вернулись, но теперь они звучали как предупреждение, а не как угроза — я дикая собственница. Патологически. И я очень, очень ревнива. К работе, к вещам, к людям…особенно к тем, кого считаю своими. Если увижу хоть один косой взгляд в твою сторону от какой-нибудь смазливой стажерки или старой знакомой…мало не покажется. Ни ей, ни тебе — она вгляделась мне в лицо — ты осилишь такую меня? Не сбежишь через неделю, поджав хвост?

Я смотрел на нее — на эту невероятную, сложную, раненую, сильную, властную и сейчас почти счастливую женщину. И ответ был очевиден.

— Я же сказал, Сирена. Я люблю тебя. Всю. С твоей ревностью, твоим контролем, твоим цинизмом и твоей незащищенностью, которую ты так тщательно прячешь — я мягко коснулся ее щеки — я не сбегу. Я ведь только твой, забыла?

На ее губах появилась легкая, почти неуловимая улыбка — настоящая, теплая. В глазах отражался свет настольной лампы, и они сияли. Я видел, что она счастлива. По-своему, возможно, с долей тревоги и недоверия к этому чувству, но счастлива.

— Хорошо — кивнула она, принимая мое заверение — значит, решено — она снова обрела контроль над ситуацией — и еще кое-что, Морган — она подняла палец — да, ты тут проявил инициативу, взял быка за рога, как говорится — она хмыкнула, имея в виду наше эмоциональное выяснение отношений — расковырял мою душу и все такое. Принимается. Но чтобы ты не слишком расслаблялся — вне этого кабинета и редакции, особенно в спальне, главная по-прежнему я. Понял?

Я не мог сдержать улыбки. «Понял, босс».

— Вот и отлично — она удовлетворенно кивнула. Кажется, баланс сил был восстановлен в ее вселенной — ах да, и последнее на сегодня распоряжение — она вдруг посерьезнела — больше никакого бурбона, Арти. Никогда.

Я удивленно вскинул брови.

— Что? Почему?

— Потому что это пойло для деревенщин и старых хрычей вроде Хендерсона — отрезала она с легким презрением. Я вспомнил, как пару раз пил с Джорджем в его кабинете именно бурбон. Видимо, она заметила — у меня дома прекрасный скотч и коньяк. Будешь пить нормальные напитки.

— Но мне нравится бурбон — возразил я, скорее из упрямства, чем из реальной привязанности к напитку. Это был маленький островок моей независимости, за который захотелось уцепиться.