Владимир Горожанкин – Сирена и Оракул (страница 35)

Она залпом допила виски.

— Это…сломало что-то во мне. Навсегда. Я поняла правила игры. Поняла, что доверие — это роскошь. Уязвимость — смертный приговор. И если ты не хочешь быть жертвой, ты должна стать хищником. Еще более безжалостным, чем они. Ты должна контролировать все и всех. Особенно мужчин. Особенно тех, кто кажется сильным или привлекательным.

Она повернулась ко мне, и в ее пьяных, затуманенных глазах я увидел отблеск той старой боли, которую она так долго скрывала.

— Поэтому я так с тобой поступила, Арти — прошептала она — когда ты появился…такой правильный, такой доверчивый…такой похожий на меня тогдашнюю…я увидела в тебе эту слабость. Эту наивность, которая привела меня к нему. И я испугалась. За тебя. Я не хотела, чтобы кто-то другой сделал с тобой то же самое. Чтобы тебя сломали, использовали, растоптали.

Она криво усмехнулась, слеза медленно поползла по ее щеке, оставляя темную дорожку на безупречной коже.

— И я решила…сломать тебя сама. Моим способом. Через контроль, через подчинение, через секс. Чтобы сделать тебя жестче, циничнее. Чтобы ты понял правила этой игры до того, как она тебя сожрет. Чтобы ты научился быть не жертвой, а оружием. Моим оружием — она провела рукой по щеке, смазывая слезу — это была…моя извращенная форма заботы, Арти. Моя попытка защитить тебя…от себя самой прежней. От этого мира. От таких, как Виктор Харрингтон.

Она посмотрела на меня, и в ее взгляде была мольба о понимании, смешанная со стыдом и вызовом.

— Я знала, что Хендерсон все понимает. Он видел…он был рядом тогда. Он единственный, кто знает всю правду. Он пытался меня остановить, когда я выбрала тебя…сказал, что я играю с огнем. Но я не послушала.

Она снова отвернулась к окну.

— Твой идеализм…он меня бесил. Напоминал о том, что я потеряла. Но он же…и притягивал. Как огонек в темноте. Может, часть меня надеялась, что ты…что ты сможешь остаться таким. Что не все еще потеряно. Глупо, правда?

Она уронила голову на руки, ее плечи затряслись в беззвучных рыданиях. Маска окончательно рухнула, обнажив под собой разбитую, одинокую женщину, запертую в золотой клетке своего успеха и своего прошлого. И глядя на нее, я чувствовал не злость, не обиду за то, как она меня использовала. Я чувствовал острую, пронзительную жалость. И странное, теплое чувство…благодарности? За эту изломанную, жестокую, но все же попытку защитить. За то, что она, пусть и таким диким способом, пыталась сделать меня сильнее.

Я встал, подошел к ней и, преодолевая внутреннее сопротивление, осторожно обнял ее за плечи. Она вздрогнула, но не отстранилась. Просто замерла, уткнувшись лицом в мои руки, и ее рыдания стали тише, переходя в глубокие, судорожные вздохи. Она позволила мне быть рядом. Впервые. По-настоящему. И я понял, что Хендерсон был прав. Я должен был остаться.

Тихие, прерывистые вздохи Сирены постепенно стихли под моей рукой. Она медленно подняла голову, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Ее лицо было опухшим от слез, макияж размазан, но взгляд, хоть и все еще затуманенный алкоголем и эмоциями, стал яснее, острее. От прежней непроницаемой маски не осталось и следа, но на ее месте появилась какая-то мучительная, обнаженная ранимость.

Я не убирал руки с ее плеч, боясь, что она снова захлопнется, спрячется за привычным цинизмом.

— Но…ты же сказала тогда… — начал я осторожно, голос звучал глухо в тишине кабинета. — ты сказала, что просто…использовала меня. Что я твой проект. Твоя выучка. Чтоб я гордился тем, что меня сделала Ты. Я почти дословно процитировал ее слова, те, что полоснули меня тогда больнее всего.

Она слабо усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья, только горечь.

— А что я еще должна была сказать, Арти? Правду? Что маленькая наивная девочка внутри меня испугалась до смерти, увидев в тебе свое прошлое? Что я решила сломать тебя раньше, чем это сделает кто-то другой, потому что только так умею…защищать? — она покачала головой, проведя рукой по мокрым волосам — я чудовище, Морган. И чудовища делают чудовищные вещи. Я хотела, чтобы ты ненавидел меня, ушел и никогда не оглядывался. Чтобы был в безопасности…от меня — ее голос снова дрогнул — защитить тебя от себя — это самое лучшее, что я могла для тебя сделать.

— Это глупости, Сирена — сказал я тверже, чем ожидал от себя — это не защита. Это…саморазрушение. Ты не чудовище — я смотрел ей прямо в глаза, пытаясь пробиться сквозь слои ее боли и цинизма — там, внутри…под всей этой броней…ты хороший человек. Ты только что сама это доказала.

Сирена расхохоталась. Громко, надрывно, почти истерично.

— Хороший человек? О, Арти, ты все еще такой наивный! — она оттолкнула мои руки и встала, покачиваясь. Подошла к столу, налила себе еще виски, хотя бутылка была почти пуста — хороший человек, говоришь? — она обвела рукой кабинет — давай проанализируем. Я взяла талантливого, но неопытного парня. Увидела в нем потенциал…и уязвимость. Использовала его амбиции. Использовала его тело — она посмотрела на меня с вызовом — я манипулировала тобой с первой нашей встречи. Каждый взгляд, каждое слово, каждое прикосновение — все было рассчитано. Секс был просто инструментом. Самым эффективным инструментом, чтобы привязать тебя, подчинить, переделать под себя. Чтобы ты смотрел на меня, как на богиню, которая дарует и карает — ее голос снова обрел стальные нотки, но теперь они звучали как самобичевание — я изолировала тебя от старых друзей. Заставила сомневаться в собственных принципах. Я получала удовольствие от твоей растерянности, от твоей зависимости. Я сделала из тебя репортера, да. Но какой ценой, Арти? Посмотри на себя. Посмотри на меня — она указала на себя пальцем — от хороших людей не шарахаются коллеги за спиной. Хорошим людям не снятся по ночам лица тех, чьи жизни они сломали ради сенсации. Хорошие люди не напиваются в одиночестве в пустом кабинете, потому что победа кажется хуже поражения! От меня у тебя будут только проблемы, Арти. Боль и проблемы. Я как черная дыра — затягиваю все хорошее и превращаю в ничто.

— Но ты уже в моей душе, Сирена — сказал я тихо, чувствуя, как внутри все сжимается от ее слов и от того, что она снова пытается возвести стену — ты ворвалась туда без спроса. Перевернула все вверх дном. Перенастроила все мои чертовы внутренние компасы. А теперь…теперь ты говоришь мне убираться? Отталкиваешь меня, когда я впервые увидел…тебя?

Она замерла, глядя на меня сквозь пелену виски и слез. Ее губы дрогнули.

— Ты тоже…покопался в моей — прошептала она едва слышно — я думала…я думала, что смогу это контролировать. Что поиграю, «усовершенствую» и выброшу, как ты сказал. Как делала всегда — она медленно подошла ко мне, останавливаясь совсем близко. Запах виски и ее духов окутал меня — а вместо этого…мне грустно. Понимаешь? Не злость, не раздражение, не триумф. Просто…грустно от мысли, что ты уйдешь — она подняла руку и почти невесомо коснулась моей щеки. Ее пальцы были холодными — тебе не нужно такое чудовище, Арти. Ты заслуживаешь…света. Тепла. Не этой вечной темноты и яда, которым я пропитана.

Она отняла руку и сделала шаг назад, ее лицо снова стало жестким, решительным.

— Завтра утром ты будешь уволен. Я скажу Хендерсону. Он сделает все чисто. Получишь хорошее выходное пособие. Рекомендации. Уйдешь героем, не замаравшим рук — она говорила быстро, почти отчаянно, словно боясь передумать — это будет правильно. Для тебя.

Мир качнулся. Уволен. Она снова пыталась решить все за меня, отрезать меня, «защитить» своим разрушительным способом. И тогда я понял, что слова кончились. Что логика, убеждения, жалость — все это разбивается о ее броню, построенную годами боли. Осталось только одно. Последний довод. Тяжелая артиллерия, как сказала бы она сама.

Я посмотрел ей прямо в глаза, в самую глубину ее расширенных зрачков, где все еще плескались боль и страх.

— Я люблю тебя, Сирена — сказал я. Тихо, но отчетливо. Каждое слово было правдой, выстраданной, неожиданной даже для меня самого, но абсолютно неоспоримой в этот момент.

Она замерла, словно ее ударили. Ее лицо вытянулось, глаза широко распахнулись, в них плеснулось абсолютное, оглушающее изумление. Она несколько раз моргнула, словно пытаясь смахнуть наваждение. Губы приоткрылись, но не издали ни звука. Она смотрела на меня так, будто я только что заговорил на марсианском языке или превратился в розового слона. Весь ее контроль, вся ее броня, весь ее цинизм — все это рассыпалось в прах за одно мгновение.

— Что? — наконец выдохнула она. Голос был слабым, растерянным шепотом, какого я никогда у нее не слышал — что ты…сказал? Повтори.

Я смотрел в ее пораженные, широко раскрытые глаза, в которых плескалось неверие, смешанное со страхом и чем-то еще, чему я не мог подобрать названия. Маска спала окончательно, и под ней была не просто раненая женщина, а кто-то совершенно потерянный, оглушенный моими словами так, словно они были не признанием, а ударом.

— Я сказал, что люблю тебя, Сирена — повторил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо, уверенно, не оставляя места для сомнений. Я не отводил взгляда, впиваясь в ее зрачки, пытаясь передать ей всю ту странную, мучительную, но неоспоримую правду, что вдруг стала ясна мне самому в этом прокуренном кабинете, пахнущем дорогим виски и ее отчаянием.