Владимир Горожанкин – Сирена и Оракул (страница 37)

— Нет — твердо сказала она.

— Да.

Она ничего не ответила. Просто посмотрела на меня. Долго, пристально, чуть прищурив глаза. Это был тот самый взгляд — властный, приказной, с легким сексуальным подтекстом, взгляд, который парализовал волю и заставлял подчиняться инстинктивно. От него по спине пробежали мурашки, как и в первый раз.

— Ладно — тихо сказала она, не отводя глаз. Всего одно слово, но в нем была целая гамма — легкое разочарование моей строптивостью, предвкушение того, как она сломает мое сопротивление, и абсолютная уверенность в своей правоте и власти.

Я сглотнул. Мир снова качнулся, но теперь уже от ее взгляда, от понимания, что спорить бесполезно. Да и не хотелось.

— Хорошо — выдохнул я — никакого бурбона.

Уголки ее губ чуть дрогнули в победной улыбке.

— Хороший мальчик — промурлыкала она, проводя пальцем по моей нижней губе.

То, что случилось дальше, стерло остатки усталости и сомнений. Весь оставшийся вечер и большую часть ночи можно было бы охарактеризовать одной фразой, которая потом не раз всплывала в моей памяти: «Мы чуть не сломали стол Сирены Фоули, на котором я трахал ее до самого рассвета». И это было только начало.

Глава 14. Новое начало

Полгода. Шесть месяцев пролетели как один безумный, насыщенный, временами изматывающий, но удивительно правильный день. Я смотрю на Сирену, которая сейчас сосредоточенно правит мой очередной материал, хмуря идеальные брови и постукивая дорогим стилусом по экрану планшета, и понимаю, насколько все изменилось. И насколько, по сути, осталось прежним.

Я определенно заматерел. Уже не тот наивный стажер, которого она подцепила на крючок сарказма и обещаний научить жизни. Теперь я пишу свои статьи, веду собственные расследования. Под ее чутким руководством, разумеется. Она все еще мой самый строгий критик и самый требовательный редактор. Каждое слово, каждая запятая проходят через ее сканер, и горе мне, если что-то ей не понравится. Но даже она, со свойственной ей неохотой к похвалам, признает: «У тебя талант, Морган. Не просри его». Высшая степень одобрения по шкале Сирены Фоули.

Наша…любовь? Да, теперь я могу называть это так без страха быть высмеянным или замороженным ледяным взглядом. Эта странная, колючая, требовательная любовь изменила нас обоих. Я стал увереннее в себе, намного увереннее. Вырос как журналист до высот, о которых полгода назад и мечтать не смел. И не только как журналист. Выносливость тоже пришлось подтянуть, — я усмехаюсь про себя, вспоминая некоторые наши ночи, — иначе как выдерживать долгие, интенсивные раунды с моей ненасытной девушкой?

А Сирена…о, она все та же Сирена. Властная, саркастичная, доминантная, с языком острым, как лезвие гильотины. Но что-то неуловимо изменилось. Она стала…терпимее? Нет, не то слово. Скорее, она научилась лучше контролировать свой внутренний огонь, свою ярость на несовершенство мира и людей. Она все еще может испепелить взглядом или уничтожить словом, но делает это реже, избирательнее. И, о чудо, коллеги перестали шарахаться от нее в коридорах, как от чумы. Они все еще ее побаиваются, уважают ее профессионализм до дрожи в коленках, но панический ужас сменился настороженным пиететом. Она словно позволила себе немного ослабить броню, не снимая ее совсем. И я безмерно благодарен ей за то, что она осталась собой. Я полюбил именно эту женщину, со всеми ее трещинами и шрамами.

Ее недостатки? О, они никуда не делись. Ее патологическая ревность, стремление к тотальному контролю, въедливый цинизм, вспыльчивость, ядовитый сарказм и абсолютное, не терпящее возражений собственничество — все это при ней. Просто я научился с этим справляться. Научился видеть за этим не только желание ранить или подчинить, но и ее страх, ее способ защиты, ее изломанную потребность в безопасности и подтверждении, что я — ее. Только ее.

Конечно, у нас бывают ссоры. Иногда — настоящие бури, когда летят искры и острые слова. Последствия этих бурь мне обычно приходится сглаживать ночью, в постели, причем зачастую в усиленном, почти марафонском режиме. Но даже после самых громких скандалов я смотрю на нее, спящую рядом (или не спящую, а придумывающую новый способ доказать свое превосходство), и понимаю — у нас все будет хорошо. Я верю в это.

Почему именно она? Почему эта сложная, невыносимая временами женщина стала той, кого, как я теперь понимаю, я искал всю свою жизнь? Наверное, потому что она — настоящая. До боли, до крика настоящая. Без фальши, без полутонов. Она не пытается казаться лучше, чем есть. Она предъявляет миру себя — со всей своей силой, умом, яростью и спрятанной глубоко внутри уязвимостью. Ее интеллект — это вызов, который заставляет меня постоянно расти. Ее страсть — это огонь, который сжигает все несущественное, оставляя только главное. Ее цинизм, как ни странно, помогает мне трезво смотреть на вещи, не впадая в иллюзии. Она — мой самый суровый критик и мой самый преданный союзник. Она видит меня насквозь, со всеми моими слабостями, и не презирает за них, а…использует их, чтобы сделать меня сильнее. По-своему, конечно. Она — это шторм, который не дает заскучать, который заставляет жить на полную катушку. И рядом с ней я чувствую себя живым, как никогда прежде.

Я давно переехал к ней. Ее огромная стильная квартира с панорамным видом на город стала нашим общим пространством. И на работе мы теперь делим один кабинет — ее кабинет, разумеется. Так удобнее, учитывая, что большинство крупных материалов мы делаем в связке. Она — мозг и стратегия, я — тот, кто идет «в поле», добывает факты, а потом мы вместе превращаем это в очередной эксклюзив, от которого у конкурентов сводит скулы. Меня это полностью устраивает. Постоянный контроль Сирены теперь ощущается не как давление, а как…страховка. Я знаю, что она всегда прикроет спину.

Единственный минус совместной работы и жизни — подсобку рядом с кабинетом теперь приходится убирать в два раза чаще. Наши…внеурочные сессии стали регулярными и не всегда ждут окончания рабочего дня или переезда домой. Старый диванчик там уже многое повидал.

И да, наши сексуально-доминантные отношения никуда не делись. Она по-прежнему моя Хозяйка в спальне (и не только), задающая темп, правила и наказания. Тот приказной, сексуально-доминирующий взгляд все так же лишает меня воли к сопротивлению. И мне это нравится. Когда мы вместе, когда ее тело прижимается к моему, когда она шепчет мне на ухо властные, грязные слова, я забываю обо всем на свете — о дедлайнах, врагах, опасностях. Есть только она и я, и этот первобытный, всепоглощающий вихрь страсти.

Но что-то изменилось и здесь. За эти полгода появилось отчетливое ощущение, что мы наконец-то на равных. Не в ролях, которые мы играем в спальне, а в чем-то более глубоком. В уважении, в доверии, в понимании. Она все еще главная во многих аспектах, но теперь я не чувствую себя просто инструментом или учеником. Я чувствую себя партнером. Ее партнером. И это ощущение — прекрасно.

Жизнь определенно наладилась. И Сирена Фоули кажется, тоже потихоньку налаживается. Вместе со мной.

Рабочий стол был завален распечатками карт городского планирования, вырезками из старых газетных статей и стопками фотографий — неясных, зернистых снимков темных переулков и подозрительных личностей. Очередное дело, которое Хендерсон подкинул нам с Сиреной, обещало быть именно таким, какими мы их любили: запутанным, многослойным, с отчетливым привкусом гнили под респектабельным фасадом. Я склонился над одной из карт, проводя пальцем по предполагаемому маршруту интересующего нас объекта, когда Сирена, сидевшая напротив за своим массивным столом, издала тихий смешок.

— Морган, что это за маскарад?

Я поднял голову. Ее взгляд, как всегда острый и насмешливый, был прикован к моему лицу. Точнее, к тому, что на нем появилось нового.

— Ты об очках? — уточнил я, машинально поправляя легкую оправу на переносице. За последние полгода мой стиль претерпел некоторые изменения. Формальный костюм, в котором я когда-то робко переступил порог «Вечернего Оракула», сменился чем-то более гибким. Темные джинсы, идеально выглаженная белая рубашка, строгий темный галстук с серебристым зажимом, который подарила Сирена на мое «полугодие» в газете, и хорошо сидящий полуформальный пиджак серо-синего оттенка. Этот образ позволял легче смешиваться с толпой, не теряя при этом презентабельности. Очки были последним штрихом.

— Ничего особенного. Долгие часы за экраном и мелким шрифтом дают о себе знать. Плюс, иногда полезно иметь возможность слегка изменить внешность, не прибегая к радикальным мерам — я слегка пожал плечами. Это была чистая правда — глаза действительно уставали, а едва заметное изменение облика порой оказывалось на удивление эффективным при работе «в поле».

Сирена фыркнула, откидываясь на спинку своего кресла. Ее взгляд скользнул по мне сверху вниз, задержался на галстуке, а потом снова вернулся к очкам. В ее золотистых глазах блеснула знакомая искорка — смесь иронии и чего-то еще, теплого и собственнического.

— Логично, конечно, как все у тебя, — протянула она, растягивая слова — но должна признать, моему малышу Арти они добавляют… — она сделала паузу, смакуя момент, — определенной интеллектуальной сексуальности. Эдакий умник, который знает пару грязных секретов.