Владимир Горожанкин – Хроники Валькирии. Книга первая: Вальс холодной стали (страница 9)

Я сделала невероятно рискованный, суицидальный шаг вперед, разрывая все законы классической дистанции. Скользящим движением я нырнула прямо внутрь его атаки. Запах его дорогого одеколона, смешанный с ароматом табака и чистого мужского тела, ударил мне в нос. Я оказалась вплотную к нему, практически на дистанции кинжального удара.

Воспользовавшись тем, что его длинная рука с рапирой ушла по широкой дуге за мою спину после финта, я резким, коротким движением вдавила массивную стальную гарду своей шпаги прямо в центр груди Дориана, чуть ниже ключиц, имитируя удар эфесом в сердце. Мое дыхание сбилось, изумрудные глаза с вызовом и затаенным ужасом смотрели снизу вверх в его карие очи.

Мы замерли. Лицом к лицу.

В этот застывший миг я физически почувствовала его мощь. Его левая рука, свободная от оружия, инстинктивно дернулась и замерла в миллиметре от моего горла. Мышцы его вооруженной руки напряглись под шелком рубашки. Я поняла с кристальной, леденящей кровь ясностью: он был гораздо быстрее. Если бы этот танец продлился еще ровно две секунды, он бы просто сменил угол атаки, смел мою смешную преграду голой рукой и силой сломал бы мне запястье в двух местах, даже не моргнув глазом. Я жива и моя рука цела только по одной причине – время вышло.

– Стоп! Минута! – выдохнул Ларго, смахивая испарину со лба.

Время снова пошло своим чередом. Дориан не шелохнулся. Он смотрел на меня сверху вниз долгим, нечитаемым взглядом. В его глазах медленно угасало пламя схватки, уступая место холодному, оценивающему интересу. Затем в уголках его губ дрогнула та самая инфантильная, циничная полуулыбка.

Он плавно отступил на шаг, убирая острие своей рапиры от моего левого бока, где, как я только сейчас с ужасом осознала, оно покоилось все это время.

– Дерзко, – бархатисто произнес герцог, опуская клинок к полу. – Очень дерзко, Аурелия. Лезть в ближний бой к противнику, превосходящему тебя в весе в два раза, не имея в свободной руке даги… Это либо чистая глупость, либо слепая храбрость. Но ты прочитала мой финт. И ты выстояла свою минуту.

Он бросил рапиру на ковер и небрежно стряхнул невидимую пылинку с манжеты.

– Ты прошла тест, де Монфор. Добро пожаловать в Ближний Круг Дома Эйзенштейн.

Я медленно опустила свою шпагу, чувствуя, как дрожат колени от спавшего напряжения.

Я жива. Я прошла. Я остаюсь здесь

Мысли колотились в голове дикой стаей птиц. Гордость и облегчение смешались с горьким, трезвым осознанием: я только что прикоснулась к настоящему, живому божеству войны. Он играл со мной, как кот с мышью, позволив мне сделать этот красивый финальный жест лишь потому, что ему захотелось. Мой навык – ничто против его гения. И от этого понимания моя верность ему вспыхнула еще сильнее. Он стоит того, чтобы быть его щитом.

– Благодарю вас, Ваша Светлость, – еле слышно выдохнула я, опускаясь во второй за этот день почтительный, низкий реверанс. – Моя жизнь принадлежит вам.

Глава 3: Тень Эйзенштейна.

Шато-де-Феррум подавляет слабых своим стальным величием, но моя юная подопечная шагнула под его своды с гордо поднятой головой, даже не подозревая, какие причудливые испытания готовит ей гений моего взбалмошного господина. Сквозь тихое жужжание собственных сервомоторов я с глубокой отцовской теплотой наблюдал, как эта смертоносная девочка, обученная лишь отнимать жизни, впервые столкнулась с эксцентричной, почти детской гранью характера великого герцога. Именно в часы полуночных бдений, среди запаха акриловых красок и нелепых приказов, холодный механизм наемничьего контракта дал первую настоящую трещину. Там, на стыке беспощадной преданности и неожиданной заботы лорда Эйзенштейна, незаметно закладывался фундамент привязанности, которой суждено было стать легендой.

Барон Диего Родригес Фернандо де ла Сера, летописец и сенешаль дома Эйзенштейн.

– Поздравляю вас, мадемуазель де Монфор, – голос Дориана прозвучал неожиданно мягко, хотя в его глазах всё ещё плясали опасные искры. – Это был экзамен на инстинкт выживания. Знаете, в Пансионе вас учат идеальным стойкам и геометрии парадов, но реальный бой – это хаос. Мне нужно было знать, способны ли вы отринуть вбитые догмы ради того, чтобы выжить. Вы рискнули всем и доказали, что у вас есть настоящий клык. Гильермо!

Охранник, застывший у стены словно статуя в своей тяжелой броне, тут же шагнул вперед.

– Верни мадемуазель ее шпагу.

Когда мое оружие с почтительным поклоном было возвращено мне в руки, Дориан сделал плавный шаг навстречу. Его циничная полуулыбка стала пугающе обворожительной. Он окинул меня долгим, оценивающим взглядом с ног до головы, словно редкий чертеж забытой технологии.

– Мадемуазель де Монфор, ваш диплом пансиона гарантирует, что вы прикроете мою спину шпагой и приготовите отменный кофе. Но мне нужно больше. Мне нужна жилетка для слез, когда идиоты в Совете меня утомят. А ваши бедра… скажем так, генетика де Монфоров всегда славилась плодовитостью, а дому Эйзенштейн нужны наследники. Если через три года вы не наскучите мне и не погибнете, защищая мою персону, мы обсудим брачный контракт. А пока – Диего проводит вас в вашу комнату.

Каждое его слово падало в мое сознание, как тяжелый камень в спокойную воду. Брачный контракт? Наследники? Я, разоренная сирота, девчонка, проданная за долги мертвого отца… Герцог величайшего звездного домена просто так говорил о возможности сделать меня своей женой. Сердце в груди забилось так быстро, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Гордость за свой род, которую я прятала глубоко внутри долгие пятнадцать лет, вспыхнула ярким, греющим пламенем. Защищать его? Да я стану для него непробиваемым щитом, лишь бы доказать, что достойна этой немыслимой чести.

Я опустила глаза и склонила голову в жесте абсолютной покорности и искренней, трепетной благодарности:

– Благодарю вас, Ваша Светлость. Моя сталь и моя кровь принадлежат Дому Эйзенштейн. Я сделаю все, чтобы превзойти ваши ожидания и ни на миг не позволю вам заскучать.

– Вот и отлично, – рассмеялся Дориан с тем самым капризным, инфантильным величием, которое так ему шло. – А теперь идите, пока я не передумал и не заставил вас сражаться со мной левой рукой.

Я развернулась, собираясь последовать за бесшумно подошедшим Диего, как вдруг герцог снова окликнул меня:

– Аурелия, позвольте!

Он легким, небрежным движением выудил из внутреннего кармана сложенный вдвое лист плотной, дорогой бумаги и вложил его мне в пальцы.

– Моя муза бывает так же непредсказуема, как и мой характер, – произнес он, слегка склонив голову, отчего прядь волос упала ему на лоб. – Но ваш суицидальный выпад разбудил во мне поэта. Это написано в вашу честь. Задокументированный триумф, так сказать.

Я развернула бумагу. Изящным, стремительным почерком были выведены четыре строки:

В глазах – изумрудный, холодный пожар,

В руке – смертоносная, тонкая сталь.

Ты выжила в танце, где правил удар,

Теперь ты – мой щит и моя печаль.

Мои губы дрогнули. «Моя печаль…» В этих словах скрывалась и властность непререкаемого лорда, и какая-то тонкая, ускользающая романтика. В Пансионе нам говорили, что хозяева – это просто владельцы контрактов, прагматичные гранды, которым нужны лишь наши клинки или наши тела. Но Дориан… он был гениальным механизмом, полным скрытых шестеренок, опасным, но невероятно притягательным мужчиной.

– Благодарю вас, Ваша Светлость, – тихо произнесла я, прижимая листок к груди так бережно, словно это была величайшая реликвия сектора. – Клянусь, я буду хранить этот стих вечно.

Дориан лишь отмахнулся с напускной, циничной небрежностью, хотя в его карих глазах блеснуло явное удовлетворение:

– Оставьте клятвы для алтаря, Аурелия. Идите отдыхать. Завтра будет долгий день.

Диего повел меня за собой. Мы покинули тренировочный зал и вышли в невероятные, захватывающие дух коридоры Шато-де-Феррум. Особняк по прежнему потрясал своим грандиозным масштабом: сводчатые потолки терялись в полумраке, колонны из полированного черного мрамора перемежались с панелями из холодной стали, по которым бежали скрытые энергетические контуры. Внешнее кольцо действительно поражало – мы то и дело разминались с гвардейцами в громоздких церемониальных доспехах, сжимавшими мономолекулярные алебарды.

Идя чуть позади сенешаля, я начала подмечать детали, которые выдавали в нем аугментации. Во-первых, его шаг. При всей своей легкости, левая нога ступала с чуть большей силой, и в абсолютной тишине коридора я, благодаря чуткому слуху фехтовальщицы, улавливала на границе восприятия микроскопическое жужжание сервомоторов. Во-вторых, его правый глаз. Когда мы проходили под яркими люмен-лампами, радужка его левого глаза сужалась естественно, а правый глаз реагировал точечным, едва заметным багряным отблеском оптики, за которым следовал тихий механический щелчок диафрагмы.

Вскоре мы подошли к массивной двери из темного дуба. Я потянулась к ручке, чтобы самой открыть её, но Диего оказался быстрее. Он сделал слитный, текучий шаг вперед – классическую «балестру», мгновенно сместив центр тяжести без потери баланса. Это было чистое фехтовальное движение опытного мастера клинка, выработанное годами дуэлей. Он перехватил ручку и галантно, с поклоном, распахнул передо мной дверь.