Владимир Горожанкин – Ария отчаянных святых (страница 3)

– Толкайся, Фридрих, толкайся! Оно уже у калитки! Оно сожрет наши герани! Я их только вчера поливала!

Курт Вебер, начальник пожарной дружины, вместо того чтобы организовать оборону или хотя бы эвакуацию, бегал кругами по площади, размахивая своим незаряженным ружьем и выкрикивая совершенно бессмысленные команды самому себе:

– Пожар! То есть, не пожар! Наводнение! Нет, хуже! Чудовище! Всем…всем…по домам! Или из домов! О, Господи, что же делать?!

Один из стариков, известный на всю деревню своим сварливым характером и любовью к шнапсу, сидел на пороге своего уцелевшего пока дома, невозмутимо потягивая что-то из глиняной кружки. Он с мрачным любопытством наблюдал, как лиловая масса поглощает соседский курятник вместе с его обитателями.

– Ну вот – прошамкал он, когда от курятника остался лишь дымящийся след – я говорил Грете, нечего было тех петухов так откармливать. Слишком жирные. Теперь этому…этому…этой кляксе на неделю хватит – он икнул и снова приложился к кружке – интересно, а на вкус оно какое? Курятиной отдает, или так, одна слизь?

Эти первые, неуклюжие, почти истерические попытки осмыслить немыслимое, найти в этом кошмаре хоть что-то привычное или даже забавное, были лишь отчаянной реакцией психики, пытающейся защититься от полного распада. Черный, как сажа от сгоревших домов Оберталя, юмор только начинал пробиваться сквозь толщу первобытного ужаса, предвещая еще более странные и жуткие события. Ведь чудовище явно не собиралось останавливаться на достигнутом. Оно двигалось к центру деревни, к церкви, к ратуше, и его голод, казалось, был ненасытен.

Лиловая масса, поглотив еще несколько домов и их несчастных обитателей, начала вести себя еще более странно и зловеще. Ее пульсация участилась, поверхность пошла крупными волнами, словно что-то готовилось вырваться изнутри. И оно вырвалось. С отвратительным, влажным чпокающим звуком, от основной массы начали отделяться меньшие куски – размером от крупной собаки до небольшого теленка. Эти «отпрыски» были точными, хоть и уменьшенными, копиями родительского чудовища: такие же бесформенные, переливающиеся всеми оттенками фиолетового, с такой же хищной жадностью устремляющиеся к любой органике. Оберталь теперь столкнулся не с одним монстром, а с целой армией ползучих, чавкающих кошмаров.

Новорожденные твари разбрелись по деревне, как голодные тараканы, просачиваясь в щели, взбираясь по стенам, ныряя в колодцы. Их движения были более быстрыми, более хаотичными, чем у их «родителя», что делало их еще опаснее. Один из таких мелких монстров, размером с упитанного кота, шмыгнул в открытую дверь булочной, откуда еще доносился аромат свежего хлеба. Через мгновение из булочной донесся приглушенный визг, а затем оттуда выкатилось нечто, отдаленно напоминающее человеческую голову, покрытую липкой фиолетовой слизью, которая быстро ее растворяла. Голова покатилась по булыжной мостовой, оставляя за собой дымящийся след, и врезалась в сапог герра Мюллера, который все еще стоял на площади, тупо глядя на то место, где раньше был его сарай.

– О, смотрите-ка – равнодушно произнес он, пнув голову носком сапога – кажется, это пекарь Ганс. Вечно он жаловался на мигрени. Ну, теперь, полагаю, жаловаться не будет – он снова нервно хихикнул, и его смех утонул в новом всплеске криков и чавкающих звуков.

Насилие, которое обрушилось на Оберталь, было ярким, почти карикатурным в своей жестокости. Оно было похоже на оживший кошмарный мультфильм, нарисованный сумасшедшим художником. Священник, отец Йоханн, пытался остановить одного из монстров силой веры, выйдя ему навстречу с распятием и кропилом со святой водой. Он начал грозно читать экзорцизм на латыни, но монстр, не обращая ни малейшего внимания на святые символы, просто обтек его, словно вода камень. Распятие и кропило упали на землю. Через мгновение то, что было отцом Йоханном, превратилось в дрожащий фиолетовый студень, из которого торчала лишь его седая борода и край черной сутаны. Святая вода, смешавшись со слизью монстра, зашипела и испарилась, оставив после себя едкий, химический запах.

– Ну вот, и святая вода не помогла – философски заметил старик со шнапсом, который успел перебраться на крышу своего дома и оттуда с интересом наблюдал за происходящим – надо было ему шнапсом кропить. От шнапса любая нечисть сбежит. Или хотя бы повеселеет.

Бургомистр Клозе, наконец, выбравшись из подвала, но уже без сюртука и с большим фиолетовым пятном на пижамных штанах (одно из мелких чудовищ успело «лизнуть» его сзади), пытался организовать некое подобие сопротивления. Он стоял на бочке из-под пива, размахивая фамильным охотничьим рогом как дирижерской палочкой.

– Мужчины Оберталя! За мной! Мы должны…мы должны…э-э-э… – его пламенная речь прервалась, когда бочка под ним начала подозрительно размягчаться и оседать. Оказалось, что одна из тварей подползла к ней снизу и начала ее поглощать. Бургомистр с воплем спрыгнул, как раз вовремя, чтобы увидеть, как бочка вместе с остатками его авторитета превращается в дрожащую кучу фиолетовой слизи.

Курт Вебер, начальник пожарной дружины, после нескольких неудачных попыток выстрелить из дедовского ружья (оно оказалось незаряженным, а патроны он в панике потерял), решил применить против монстров пожарный инвентарь. Он героически выкатил на площадь старую ручную помпу и, подсоединив к ней дырявый шланг, начал качать воду в сторону ближайшего чудовища. Струйка воды, тонкая и немощная, ударила в монстра, но тот лишь слегка запульсировал и, кажется, даже с некоторым удовольствием всосал ее в себя, после чего изрыгнул облако едкого фиолетового пара, от которого у Курта и нескольких смельчаков, помогавших ему, моментально заслезились глаза и перехватило дыхание.

Деревня горела. Но это был не обычный огонь. Там, где проходили монстры, дерево не столько горело, сколько обугливалось, плавилось и распадалось на составные части. Каменные стены домов покрывались трещинами и осыпались, словно их разъедала неведомая болезнь. Знаменитая деревенская кирха с высоким шпилем, гордость Оберталя, рухнула с оглушительным грохотом, когда несколько крупных тварей одновременно облепили ее фундамент. Колокол, сорвавшись с колокольни, упал на землю и издал последний, жалобный стон, прежде чем его поглотила фиолетовая жижа.

Жители Оберталя были абсолютно бессильны. Их примитивное оружие, их молитвы, их отчаянные попытки спастись – все было тщетно. Они были как муравьи на пути бульдозера. Некоторые, обезумев от ужаса, сами бросались в объятия чудовищ, предпочитая быструю смерть агонии ожидания. Другие прятались, но монстры находили их везде. Они просачивались сквозь запертые двери, проникали через дымоходы, выползали из-под половиц.

Фрау Мюллер, та самая, что первой увидела кошмар, сидела на развалинах своего дома, обняв колени и раскачиваясь взад-вперед. Она безучастно смотрела, как один из мелких монстров доедает ее любимые розы в палисаднике. Розы исчезали одна за другой, лепесток за лепестком, шип за шипом, превращаясь в фиолетовую кашицу.

– Ну, по крайней мере, тля их больше не будет жрать – пробормотала она себе под нос с кривой усмешкой – и поливать не надо.

Абсурдность происходящего достигла своего пика. На фоне горящих руин, под аккомпанемент предсмертных криков и отвратительного чавканья, эта нелепая, черная ирония была единственным, что оставалось у немногих уцелевших. Мирный, идиллический Оберталь, жемчужина Баварских Альп, превращался в дымящуюся, пульсирующую фиолетовую язву на теле земли, а его жители – в пищу для кошмарных созданий, пришедших из неведомых глубин или, быть может, из самых темных уголков человеческого подсознания. И никто не мог им помочь. Власти, если таковые вообще существовали за пределами этой обреченной долины, еще даже не подозревали о трагедии, разыгравшейся в маленькой, затерянной в горах деревушке. А когда узнают, что они смогут сделать против силы, которая смеется над ружьями, огнем и святой водой?

Известие о трагедии в Обертале достигло ушей окружного начальства в лице ландрата, барона фон Штумпфенхаузена, лишь спустя сутки, и то благодаря чудом уцелевшему почтальону Гюнтеру. Гюнтер, обладавший завидной скоростью (особенно когда дело касалось доставки неприятных известий или бегства от разъяренных собак), умудрился на своей дребезжащей тележке, запряженной испуганной до полусмерти клячей, домчаться до ближайшего городка, где он и передал то, что видел. Его сообщение, переданное дрожащим от ужаса помощником ландрата, было настолько сумбурным и неправдоподобным, что барон поначалу решил, будто почтальон либо перегрелся на солнце, либо перебрал местного шнапса, которым славился Оберталь.

– Фиолетовая жижа…пожирает все…армия маленьких жиж…бургомистр без штанов…священник стал желе… – бормотал барон, перечитывая доклад – либо Гюнтер открыл в себе талант к написанию бульварных романов, либо в Обертале начался особенно буйный праздник урожая, о котором меня забыли предупредить. Хотя, насчет бургомистра без штанов – это вполне в духе Клозе, особенно после пары кружек пива.

Тем не менее, протокол требовал реакции. Барон фон Штумпфенхаузен, человек, чья компетентность ограничивалась умением подписывать бумаги и произносить занудные речи на открытии ярмарок, вызвал своего помощника, герра Фрица, тощего, задерганного человечка с вечно бегающими глазками и стопкой папок под мышкой.