Владимир Горожанкин – Ария отчаянных святых (страница 2)

– Что это? Что это такое, во имя всего святого?! Дьявольщина какая-то! – причитал герр Клозе, его обычно зычный голос срывался на высокий, почти женский фальцет. Он беспомощно озирался по сторонам, ища ответа или хотя бы поддержки в перекошенных от ужаса лицах односельчан, но видел в их глазах лишь отражение собственного страха и бессилия.

– Нужно…нужно что-то предпринять! Стрелять? – прохрипел Курт, неуверенно вскидывая тяжелое ружье и целясь куда-то в сторону ползучей массы. Он посмотрел на бургомистра, ожидая приказа, единственного авторитетного слова, но тот лишь бессмысленно мотал головой, его пухлые щеки тряслись в такт движениям. Какие приказы он мог отдать перед лицом такого?

Несколько наиболее отчаянных или просто обезумевших от страха мужчин, схватив первые попавшиеся под руку орудия – вилы, топоры для колки дров, тяжелые палки – попытались приблизиться к пастбищу, возможно, в наивной попытке отогнать неведомое чудовище или спасти уцелевший скот. Но они в ужасе отступили, когда одна из коров, еще живая, но уже частично поглощенная лиловой, переливающейся субстанцией, издала такой нечеловеческий, полный агонии и невыразимого страдания рев, что у самых отважных подкосились ноги, а желудок свело спазмом. Ее глаза, огромные, вылезшие из орбит и налитые кровью, смотрели прямо на них, и в этом взгляде было нечто такое, что заставляло стынуть кровь и леденеть душу – не просто животный страх, а осознание чего-то абсолютно чуждого, неземного, враждебного самой сути жизни и всему мирозданию.

В этот самый момент лиловая масса, словно насытившись на высокогорном пастбище или просто следуя какому-то своему, непостижимому плану, медленно, но неотвратимо повернула и начала сползать вниз, по зеленому склону, прямо к первым домам Оберталя, к домам, где еще пахло утренним кофе и страхом. Ее движение было неспешным, почти ленивым, но от этого еще более ужасающим в своей неотвратимости, как движение горного ледника или неумолимой судьбы. И от нее исходил едва уловимый, но проникающий повсюду тошнотворный запах – омерзительная смесь гнили, озона после сильной грозы и чего-то еще, химического, металлического и приторно-сладковатого одновременно, запах, от которого першило в горле и слезились глаза.

Паника достигла своего апогея, превратившись в слепой, животный ужас. Люди с криками бросились врассыпную, не разбирая дороги. Некоторые пытались забаррикадироваться в своих хрупких деревянных домах, наивно полагая, что тонкие стены и запертые двери смогут остановить это нечто. Другие бежали к единственной дороге, ведущей из долины, но узкий, петляющий серпантин мгновенно превратился в непроходимую пробку из перепуганных, кричащих людей, брошенных телег, спотыкающихся лошадей и домашней утвари, выроненной в спешке. Гротескность происходящего была абсолютной, почти театральной в своей абсурдности: мирные баварские крестьяне, чья жизнь веками текла размеренно и предсказуемо, еще час назад обсуждавшие виды на урожай и предстоящий церковный праздник, теперь метались, как обезумевшие куры в курятнике, куда забралась лиса, перед лицом чего-то, что не укладывалось ни в какие рамки человеческого понимания, чего-то, для чего в их языке просто не существовало слов. Их охотничьи ружья, вилы и топоры были смехотворно неэффективны против этой ползучей, бесформенной, всепожирающей смерти. Их истовые молитвы, обращенные к Святому Флориану и Деве Марии, тонули в булькающих, чавкающих звуках, издаваемых приближающимся ужасом. Мирный, идиллический, почти сказочный Оберталь на глазах превращался в арену кошмарного, необъяснимого побоища, где беспомощность обычных, маленьких людей перед лицом непостижимого была такой же осязаемой и густой, как холодный горный воздух, внезапно ставший тяжелым, удушливым и пропитанным запахом смерти.

Лиловая, пульсирующая масса, достигнув первых домов Оберталя, не остановилась даже на мгновение. Она обтекала деревянные стены, как вода обтекает камни, но это была не вода. Там, где она касалась дерева, оно мгновенно темнело, съеживалось и начинало дымиться, словно его пропитывали концентрированной кислотой. Первый дом на ее пути принадлежал старому часовщику, герру Бауману, известному своим затворничеством и коллекцией антикварных часов, тиканье которых было единственным звуком, нарушавшим тишину его жилища. Из окна, выходившего на улицу, на мгновение показалось его испуганное, морщинистое лицо с круглыми очками на носу. Он что-то кричал, но его голос потонул в новом, отвратительном звуке – глухом, влажном треске, с которым оконная рама вместе со стеклом и частью стены была втянута внутрь дома, словно гигантским пылесосом. Затем из дома донесся короткий, пронзительный вопль, оборвавшийся так же внезапно, как и начался. И тут же из того, что еще недавно было окном, начала вываливаться и капать на землю все та же лиловая, пузырящаяся жижа, но теперь в ней угадывались какие-то новые, еще более отвратительные оттенки – багровые, землисто-серые, и что-то отдаленно напоминающее осколки фарфора и латунные шестеренки.

Следующей жертвой стала фрау Шнайдер, прачка, спешившая с корзиной свежевыстиранного, еще влажного белья к своему дому. Она не успела даже вскрикнуть. Одно из бесформенных щупалец, вырвавшееся из основной массы чудовища с невероятной скоростью, обвило ее тучное тело. На долю секунды показалось, что оно просто обнимает ее, но затем ее одежда – белоснежные простыни, кружевные салфетки, ее собственное цветастое платье – мгновенно потемнели и словно растворились, а сама фрау Шнайдер начала неестественно вытягиваться и деформироваться. Ее кости ломались с отвратительным хрустом, слышным даже сквозь чавкающие звуки, издаваемые чудовищем. Ее лицо, искаженное предсмертной агонией, на мгновение превратилось в гротескную маску ужаса, а затем вся она, вместе с корзиной, была втянута в пульсирующую массу, которая лишь слегка увеличилась в объеме и продолжила свое жуткое шествие. От прачки не осталось ничего, кроме мокрого пятна на булыжной мостовой и едва уловимого запаха мыла, смешавшегося с омерзительной вонью чудовища.

Эта невообразимая, стремительная и абсолютно беспощадная расправа над мирными, ни в чем не повинными жителями повергла оставшихся в состояние окончательного шока. Некоторые просто застыли на месте, их лица превратились в безмолвные маски ужаса, не в силах ни бежать, ни кричать. Другие, наоборот, впали в истерику, метались по улицам, натыкаясь друг на друга, падая и снова поднимаясь, их вопли сливались в единый, душераздирающий хор отчаяния.

Монстр, если это можно было назвать так, не имел определенной формы. Он был текучим, аморфным, постоянно меняющим свои очертания. Его поверхность переливалась всеми оттенками лилового, фиолетового, индиго, иногда вспыхивая внутренними, ядовито-зелеными или кроваво-красными сполохами. Он не полз, а скорее перетекал, как гигантская амеба, оставляя за собой слизистый, обжигающий след, на котором тут же чернела и обугливалась трава, плавился камень, и даже земля, казалось, съеживалась от его прикосновения. Иногда из его тела выстреливали псевдоподии, похожие на уродливые, слепые щупальца, которые хватали все, что попадалось на их пути – домашних животных, неосторожно приблизившихся людей, предметы быта. Поглощение происходило стремительно и ужасающе: жертва на глазах деформировалась, ее структура нарушалась, она словно растворялась, превращаясь в часть этой жуткой, пульсирующей биомассы. И все это сопровождалось непрерывным, влажным, чавкающим, булькающим звуком, от которого кровь стыла в жилах.

Герр Мюллер, муж той самой фрау Мюллер, которая первой увидела кошмар на пастбище, стоял посреди улицы, как громом пораженный, сжимая в руках совершенно бесполезную двустволку. Он только что видел, как нечто, похожее на фиолетовое желе, поглотило его сарай вместе с любимой козой Лизхен. Его лицо, обычно румяное и жизнерадостное, было пепельно-серым. Рядом с ним, дрожа всем телом, причитал молодой помощник пекаря, Отто, еще совсем мальчишка.

– Оно…оно съело Лизхен! Мою Лизхен! – бормотал герр Мюллер, его голос был полон не столько горя, сколько какого-то тупого, отчаянного недоумения.

– И булочки! – вдруг пискнул Отто, указывая дрожащим пальцем на то место, где только что стояла тележка с утренней выпечкой, которую он развозил по деревне. От тележки не осталось и следа, только темное, дымящееся пятно на земле – все булочки с маком! И рогалики!

Герр Мюллер медленно повернул к нему голову. На его лице на мгновение отразилось что-то похожее на крайнее изумление, сменившееся странной, почти безумной усмешкой.

– Да уж, Отто – протянул он, неожиданно спокойным, даже каким-то усталым голосом – рогалики – это, конечно, трагедия. Особенно те, с корицей. Пожалуй, даже хуже, чем Лизхен. Она, по крайней мере, не была свежеиспеченной – он нервно хихикнул, и этот смех прозвучал в наступившей на секунду тишине особенно жутко.

Дальше по улице, возле дома бургомистра, разыгрывалась другая сцена. Сам герр Клозе, утратив всякое подобие достоинства, пытался втиснуться в узкий проход в подвал, застряв на полпути. Его красный сюртук был перепачкан землей, а из-под него виднелись полосатые пижамные штаны. Позади него его супруга, фрау Клозе, дама весьма внушительных размеров, колотила его по спине своей вышитой подушечкой и голосила: