Владимир Горожанкин – Ария отчаянных святых (страница 11)

Он медленно прошелся перед застывшими агентами, которые изо всех сил старались сохранять самообладание, хотя страх явственно читался в их расширенных зрачках.

– Ваша «Эгида»…ваши протоколы…ваше оружие… – он щелкнул пальцами, и осколок каменной кладки размером с кулак откололся от стены и завис в воздухе перед лицом Вайса, медленно вращаясь – все это так хрупко. Так предсказуемо. Вы приходите ко мне, вооруженные до зубов, уверенные в своей правоте и силе ваших технологий, и ожидаете, что я буду впечатлен?

Камень с тихим свистом пронесся мимо уха женщины и раскрошился в пыль, ударившись о колонну позади нее. Вайс не шелохнулась, лишь плотнее сжала губы.

– Вы хотите, чтобы я сражался с вашей новой игрушкой Судьбы? Чтобы я пачкал руки ради мира, который меня презирает и которого я презираю в ответ? Какая восхитительная ирония. Возможно, я бы и согласился, просто ради развлечения. Знаете, скука – страшная вещь, похуже любого «Морбуса». Но вы так настойчивы. Так предсказуемы в своей мольбе.

Он усмехнулся, глядя на их побледневшие лица.

– Нет. Ответ по-прежнему «нет». Ищите острых ощущений в другом месте. Может быть, попробуйте помолиться своим богам? Ах да, вы же в них не верите. Только в науку, которая раз за разом ставит вас на колени.

В этот самый момент, когда напряжение в зале достигло почти физически ощутимой плотности, карман агента Рихтера завибрировал. Он вздрогнул, но не посмел пошевелиться без разрешения.

– Что это у нас тут? – протянул Готфрид, его взгляд сфокусировался на агенте – маленький секретный звоночек? Не стесняйтесь, ответьте. Вдруг там ваша мамочка беспокоится, что вы не съели свою кашку перед опасной миссией?

Рихтер с трудом сглотнул.

– Это…это защищенная линия, сэр.

– О, как интригующе! Защищенная от кого? От меня? Не льстите себе.

Вайс кивнула Рихтеру:

– Ответьте.

Агент дрожащей рукой достал из внутреннего кармана плоский, черный коммуникатор, который, к его удивлению, все еще функционировал, в отличие от наручного. Экран светился зашифрованным идентификатором входящего вызова. Он нажал кнопку приема.

– Да, мэм…да, он здесь…он…отказывается… – Рихтер говорил тихо, почти шепотом, его взгляд метнулся к Готфриду, который наблюдал за этой сценой с откровенным любопытством хищника, разглядывающего новую, занятную добычу – да, я понимаю…сейчас.

Рихтер несколько раз коснулся экрана, и через мгновение на нем появилось изображение. Женщина. Лицо с тонкими, аристократическими чертами и белыми волосами. Холодные, проницательные глаза, которые, казалось, смотрели прямо в душу. На ее губах играла едва заметная, жесткая усмешка. Элеонора де Монтескье.

– Переключи на громкую связь и направь камеру на нашего хозяина, Рихтер, – голос Элеоноры, усиленный динамиком телефона, прозвучал в зале четко и властно, без малейшего намека на подобострастие или страх – кажется, мои сотрудники не справляются с задачей убеждения.

Рихтер, явно смущенный, выполнил приказ, направив телефон на Готфрида.

– Готфрид фон Айзенвальд – произнесла Элеонора, ее изображение на маленьком экране было четким, несмотря на тусклое освещение замка – я Элеонора де Монтескье. Думаю, нет нужды в дальнейших представлениях. Я бы предпочла личную встречу, но, учитывая обстоятельства и ваше гостеприимство, придется обойтись этим суррогатом общения.

Готфрид склонил голову набок, рассматривая маленькое светящееся окошко, из которого на него смотрела глава "Эгиды". На его губах медленно проступила кривая ухмылка. Вековая скука на мгновение отступила, сменившись искоркой заинтересованности.

– Элеонора де Монтескье – протянул он, смакуя имя – дочь своего отца, как я погляжу. Такая же самоуверенная и, осмелюсь предположить, безжалостная. Что ж, по крайней мере, вы прислали не очередного бюрократа в костюме. Любопытно. Говорите, что вам нужно, дитя двадцать первого века. У вас есть мое…скажем так, неразделенное внимание. Пока что.

Он сделал шаг ближе к телефону, который Рихтер все еще держал на вытянутой руке, словно тот мог взорваться.

– Удивите меня.

– Удивить вас, сэр Айзенвальд? – голос Элеоноры де Монтескье сочился ледяным спокойствием, контрастируя с едва сдерживаемым напряжением ее агентов, застывших немыми свидетелями этого необычного диалога. – сомневаюсь, что в этом мире осталось хоть что-то, способное искренне вас удивить. Но, возможно, я смогу предложить нечто, что пробудит в вас хотя бы толику профессионального интереса.

Готфрид издал тихий, почти беззвучный смешок, больше похожий на шелест старого пергамента.

– Профессионального интереса? Вы говорите со мной так, будто я наемник, скучающий в ожидании очередного контракта. Милая моя, мои «профессиональные интересы», как вы их называете, обычно заканчивались горами трупов и пылающими городами. Вы уверены, что хотите пробудить именно это?

– Именно этого я и ожидаю – без тени сомнения ответила Элеонора – ваши методы, сколь бы жестокими и неортодоксальными они ни были, доказали свою эффективность против угроз, перед которыми пасует конвенциональная сила. «Эгида» существует для защиты человечества. Иногда для этого приходится прибегать к услугам тех, кого само человечество предпочло бы забыть. Или уничтожить – ее взгляд на экране телефона был прямым и непоколебимым – я не питаю иллюзий относительно вашей натуры, сэр Айзенвальд. Я не прошу вас о сострадании, героизме или верности. Я предлагаю сделку.

– Сделку? – Готфрид изогнул бровь – вы становитесь все интереснее, мадемуазель де Монтескье. Обычно ваши предшественники предпочитали язык ультиматумов или, в лучшем случае, заискивающих просьб. И чем же вы собираетесь торговаться с существом, которое видело рождение и смерть звезд?

– Мы живем в эпоху прагматизма, сэр Айзенвальд, – парировала Элеонора – и я прагматик. Вы презираете этот мир, но вы все еще его часть. Пока что. «Морбус-Омега» – это не локальная проблема, не очередная аномалия, которую можно изолировать и изучить. Это экзистенциальная угроза. Она пожирает миры. И если падет этот, вам, возможно, станет еще скучнее. Или же придется искать себе новое пристанище, что, учитывая вашу репутацию, может оказаться затруднительным даже для вас.

Агенты, Вайс и Рихтер, переглянулись. Мюллер, кажется, вообще перестал дышать. Диалог, разворачивающийся перед ними, напоминал скорее партию в древнюю, смертельно опасную игру между двумя равными по интеллекту и цинизму хищниками, чем переговоры. Слова были отточены, как лезвия, каждый ответ нес в себе скрытый вызов и глубокое понимание оппонента. Они привыкли к приказам, к четким инструкциям, к врагам, которых можно классифицировать и нейтрализовать. Но это было нечто иное. Это была дуэль воли, облеченная в саркастическую учтивость.

– Какая трогательная забота о моем досуге и комфорте – усмехнулся Готфрид, подходя еще ближе к телефону. Казалось, он пытается рассмотреть Элеонору сквозь пиксели экрана – вы полагаете, что перспектива глобального апокалипсиса заставит меня ринуться на амбразуру? Спешу вас разочаровать. Я видел достаточно концов света, чтобы относиться к ним с философским спокойствием. Иногда даже с некоторым злорадством.

– Я не апеллирую к вашему альтруизму, которого, по общему мнению, у вас нет – спокойно продолжала Элеонора – я апеллирую к вашему эго. К вашей природе. Вы – воин, сэр Айзенвальд. Реликт эпохи, когда конфликты решались не резолюциями комитетов, а сталью и кровью. Вы устали, да. Но даже самый старый лев все еще остается львом. А эта «Морбус-Омега»…она может оказаться достойным противником. Возможно, последним достойным противником.

– Вы мне льстите, дитя, – протянул Готфрид, но в его голосе уже не было прежней абсолютной отрешенности. В глубине его глаз, казалось, на мгновение мелькнул отблеск древнего пламени – искусно играете на струнах моего непомерного тщеславия. Но слова – это всего лишь ветер. Допустим, на мгновение, лишь на одно крошечное, смехотворное мгновение, я решу снизойти до ваших проблем. Что вы, Элеонора де Монтескье, наследница тех, кто веками пытался загнать меня в клетку, можете предложить существу, для которого золото – прах, власть – скука, а жизнь – затянувшийся фарс? Что есть у «Эгиды», чего нет у меня, или чего я не могу взять сам, если бы только пожелал?

Элеонора де Монтескье на мгновение замолчала, и на ее лице появилась едва заметная, хищная улыбка, очень похожая на ту, что часто играла на губах самого Готфрида.

– Я могу предложить вам то, чего вы, возможно, не испытывали уже очень давно, сэр Айзенвальд, – ее голос понизился, стал почти интимным, несмотря на электронное посредничество – я предлагаю вам войну. Совершенно новую войну.

Готфрид чуть склонил голову, в его глазах вспыхнул неподдельный интерес.

– Войну? – переспросил он, и в его голосе прозвучали нотки, которых агенты у него еще не слышали – нечто похожее на предвкушение – о, как это…интригующе. Но мир всегда воевал. Ваши мелкие стычки, ваши «миротворческие» операции, ваши гражданские конфликты…все это так утомительно и предсказуемо. Какую «новую» войну вы можете мне предложить, дитя, чего я еще не видел?

Улыбка Элеоноры стала шире.

– Это будет не локальный конфликт, сэр Айзенвальд. И не региональный. Это будет мировая война – произнесла она отчетливо, делая ударение на каждом слове – первая настоящая мировая война со времен тех, что вы так хорошо помните, только на этот раз противник будет не из плоти и крови, по крайней мере, не в привычном понимании. Угроза, с которой мы столкнулись, «Морбус-Омега», слишком сильна, слишком всеобъемлюща для отдельных наций или даже союзов. Она потребует мобилизации всех ресурсов, всех сил, включая те, что мир предпочитал бы держать под замком. Включая вас.