Владимир Горожанкин – Ария отчаянных святых (страница 10)

Лицо Вайса осталось непроницаемым, но Рихтер чуть дернул щекой.

– Ситуация критическая, сэр Айзенвальд. В Баварии, в деревушке Оберталь, произошел инцидент. Потеряно все гражданское население».

– О, какая трагедия», – протянул Готфрид с самым неподдельным сарказмом – население имеет свойство теряться. Особенно когда оно глупое и беззащитное. Что на этот раз? Очередной вирус, сбежавший из вашей же лаборатории? Или, может, какой-нибудь особо ретивый барон фон Штумпфенхаузен решил возглавить «наблюдательную комиссию, вооруженную вилами», и ожидаемо потерпел фиаско? – он усмехнулся, вспомнив какой-то обрывок информации, долетевший до его ушей из внешнего мира. Кажется, он угадал.

Агенты переглянулись. Похоже, его осведомленность их несколько удивила.

– Источник угрозы иной природы, – продолжила Вайс, игнорируя его выпад. – некий объект, который мы условно назвали «Морбус-Омега». Он демонстрирует экспоненциальный рост, способность к фрагментации и агрессивно ассимилирует любую органику. Предположительно, внеземного происхождения. Он уничтожил Оберталь. Местные силы, включая упомянутого вами барона, были неэффективны.

– Неэффективны? Какая деликатная формулировка для полного истребления, – Готфрид откинулся на спинку кресла – и что же ваша хваленая «Эгида»? Активировали какой-нибудь протокол «Ахиллесова пята» или «Ящик Пандоры»? Объявили карантин радиусом в пятьдесят километров, закрыли небо, привели в боевую готовность своих мальчиков в тактических памперсах?

– Протокол «Ахерон» был активирован, сэр, – подтвердила Вайс, не моргнув глазом – однако сущность демонстрирует признаки адаптивного поведения и примитивного коллективного разума. Она эволюционирует с пугающей скоростью. Стандартные протоколы сдерживания оказались неэффективны. Мы теряем контроль.

– Теряете контроль? Какая неожиданность – фыркнул Готфрид – мир так любит выходить из-под вашего хрупкого контроля, не правда ли? А что же ваша глава, эта…леди Элеонора де Монтескье? Такая же аристократичная и холодно расчетливая, как ее папаша? Полагаю, она не сильно отвлеклась на оплакивание потерь, пока ее ксенобиологи пытались понять, с какой стороны у этого «Морбуса» уязвимости?

– Леди де Монтескье прагматична – сухо ответила Вайс – информация об инциденте начала просачиваться. Почтальон, чудом выживший, успел связаться с журналистом. Протокол «Тишина» был задействован для нейтрализации утечки.

Готфрид хмыкнул.

– «Протокол Тишина». Звучит мило. Полагаю, и почтальону, и его кузену-журналисту внезапно стало очень тихо? Сердечный приступ у одного, несчастный случай у другого? Или вы теперь предпочитаете более чистые методы? Газ, инъекция? Ваша организация всегда славилась своей щепетильностью в устранении «человеческого фактора». Боитесь паники больше, чем самой угрозы. Трусы.

Рихтер сжал кулаки, но Вайс остановила его едва заметным движением руки.

– Мы здесь не для того, чтобы обсуждать наши методы, сэр Айзенвальд. Мы здесь потому, что «Морбус-Омега» представляет экзистенциальную угрозу. Вероятность успешной локализации имеющимися у нас средствами стремится к нулю. Если не предпринять экстраординарных мер, контроль над ситуацией будет полностью потерян в течение семидесяти двух часов.

– И этими «экстраординарными мерами», надо полагать, являюсь я? – Готфрид усмехнулся, наслаждаясь моментом – после того, как ваши советники – какой-нибудь генерал Дюваль, доктор Чен и, несомненно, пузатый финансист месье Дюпон – яростно возражали, напоминая о моей неконтролируемой природе, жестокости, презрении к вашей конторе и «подвигах» пятидесятилетней давности, когда я, видите ли, причинил больше разрушений, чем сама угроза? Указывали на мою психологическую нестабильность, сарказм и тягу к насилию? Ах да, и на огромные ресурсы, которые потребуются для моего контроля или, ха-ха, нейтрализации. Я ничего не упустил из протокола вашего панического совещания?

Агенты молчали, но их напряженные позы говорили сами за себя.

– Леди де Монтескье приняла решение активировать протокол «Багровый Рассвет» – твердо сказала Вайс – она признает, что вы – «уставший, жестокий, саркастичный реликт, чья душа выжжена веками». Но она также считает, что ваши уникальные способности, боевой опыт и, цитирую, «полное безразличие к человеческим ценностям» делают вас идеальным оружием против нечеловеческой угрозы. Ваша «бездушность» и жестокость в данном случае – преимущество. Она полагает, что лучше использовать управляемого, хотя и с трудом, монстра против неуправляемого хаоса. И что эта «Морбус-Омега» может стать для вас тем вызовом, которого вы, возможно, жаждете.

Готфрид некоторое время молчал, обдумывая услышанное. В камине трещали поленья, отбрасывая пляшущие тени на его лицо, делая его черты еще более хищными и пугающими.

– Значит, маленькая Элеонора решила спустить с цепи старого пса, потому что ее собственные болонки не справляются с крысой, забравшейся в курятник – он медленно поднялся, нависая над агентами своей внушительной фигурой – она даже считает, что я этого «жажду»? Как мило. Почти трогательно в своей циничной расчетливости.

Он подошел к окну, посмотрел на темнеющие горы.

– Вы приходите ко мне, в мой дом, после того, как веками поливали меня грязью, боялись и ненавидели. Вы, представители мира, который я презираю всей своей бессмертной душой. Мира слабых, лицемерных, трусливых людишек, которые дрожат от каждого шороха и готовы продать друг друга за горсть блестяшек. И вы хотите, чтобы я спас ваши никчемные задницы от какой-то очередной инопланетной дряни, которая оказалась вам не по зубам?

Он резко развернулся, и его глаза сверкнули холодным огнем.

– Ответ – нет.

Слова упали в тишину зала, как удар топора.

– Убирайтесь. И передайте вашей леди де Монтескье, что Готфрид фон Айзенвальд не выполняет приказы выскочек, возомнивших себя вершителями судеб. Если ваш мирок катится в преисподнюю, я с удовольствием понаблюдаю за этим с первого ряда. Возможно, это будет единственное стоящее зрелище за последние пару веков.

Он скривил губы в презрительной усмешке.

– Ищите себе другого «управляемого монстра». А этого оставьте в покое, наслаждаться его заслуженной усталостью и сарказмом.

Агенты «Эгиды» не дрогнули, по крайней мере, внешне. Годы тренировок и столкновений с нештатными ситуациями не позволяли им просто развернуться и уйти, поджав хвосты, даже если приказ исходил от существа, одним своим видом внушавшего первобытный ужас.

– Сэр Айзенвальд, мы понимаем ваше отношение, – агент Вайс сделала шаг вперед, ее голос оставался на удивление ровным, хотя легкая бледность проступила на скулах – но ситуация выходит за рамки личных антипатий или исторических обид. Речь идет о выживании. Не только нашего «никчемного мирка», как вы изволили выразиться, но и, возможно, всего, что вам хоть сколько-нибудь небезразлично, если таковое вообще существует.

Готфрид расхохотался. Сухой, трескучий смех, лишенный всякого веселья, эхом прокатился под сводами зала.

– Небезразлично? Мне? Дитя, ты действительно ничего не поняла. Это вы цепляетесь за свои жалкие жизни, за свои иллюзии порядка и смысла. Я же давно перешагнул ту черту, за которой смерть становится не трагедией, а желанным избавлением. Увы, труднодоступным – он медленно обвел их взглядом, в котором плескалась вековая тоска, смешанная с едким презрением – вы говорите о выживании. Чьем? Вашего вида? Поверьте, планета вздохнет с облегчением, когда ваша суетливая цивилизация наконец-то самоуничтожится. И если этот ваш «Морбус-Омега» ускорит процесс – что ж, я даже могу счесть его полезным.

– Даже если он поглотит и вас? – вставил агент Рихтер, его рука инстинктивно легла на кобуру, хотя он прекрасно понимал всю тщетность этого жеста.

– О, милый мальчик, ты думаешь, меня пугает перспектива быть «поглощенным»? – Готфрид чуть склонил голову, и в его глазах мелькнул опасный огонек – я видел империи, обращенные в прах. Я пережил чуму, войны и революции. Я сам был чумой и войной. Думаешь, какая-то космическая слизь способна предложить мне нечто новое в плане страданий или забвения?

Он сделал едва заметное движение кистью руки, просто ленивый, почти незаметный жест.

Внезапно воздух в зале стал тяжелым, давящим. Пламя в камине взметнулось до самого дымохода, издав утробный рев, и тут же опало, оставив лишь тлеющие угли. С потолка посыпалась вековая пыль. Агенты почувствовали, как металлические части их экипировки – пряжки, застежки, скрытое оружие – завибрировали, нагреваясь. Их высокотехнологичные коммуникаторы на запястьях зашипели помехами и погасли.

Агент Мюллер, самый молодой и нервный из троих, непроизвольно отшатнулся, когда его табельный пистолет сам собой выскользнул из кобуры, взлетел в воздух, сделал пируэт и с оглушительным лязгом врезался в каменную стену, оставив в ней глубокую вмятину. Следом за ним та же участь постигла оружие Рихтера. Пистолеты, уже бесполезные куски металла, причудливо изогнулись, словно сделанные из воска.

– Видите ли, детишки – голос Готфрида звучал теперь глубже, насыщеннее, в нем появились вибрирующие нотки, от которых по коже бежали мурашки, – когда ты существуешь столько, сколько я, ты узнаешь несколько трюков. Этот мир, его так называемые законы физики, они становятся такими податливыми.