Владимир Горожанкин – Ария отчаянных святых (страница 13)

Извращенное удовольствие искажало его черты. Это была не просто битва, это был акт творения и разрушения одновременно, симфония боли и смерти, где он был и дирижером, и первым солистом.

Военные, забившиеся в укрытия, наблюдали за этим с открытыми ртами, забыв про страх перед монстрами. Теперь их ужас был сосредоточен на этой одинокой фигуре в залитом кровью плаще, которая в одиночку устраивала геноцид инопланетным захватчикам, при этом отпуская саркастические комментарии и откровенно наслаждаясь процессом. Они не знали, кто он такой – спаситель или еще более страшная угроза.

Когда последний кусок "Гласа Бездны" дернулся и затих, а вой прекратился, сменившись лишь треском догорающих зданий и стонами раненых (людей), Готфрид фон Айзенвальд стоял посреди поля изрубленных тел чудовищ. Он тяжело дышал, его волосы прилипли ко лбу, одежда была пропитана кровью и слизью, но на его губах играла довольная, почти сытая улыбка.

Он обвел взглядом сцену разрушения, затем посмотрел на свои руки, сжимающие рукоять цвайхендера.

– Что ж, – произнес он в наступившей относительной тишине – неплохая разминка. Но, надеюсь, Элеонора, это была лишь увертюра. Иначе я опять заскучаю.

Он перешагнул через дымящуюся тушу и направился к ближайшему относительно целому зданию, вероятно, в поисках крепкого кофе или чего-нибудь покрепче. Война, похоже, действительно обещала быть интересной. По крайней мере, на какое-то время.

Запах озона, горелого мяса и чего-то неописуемо чужеродного все еще висел в воздухе, когда Готфрид, отряхнув с плаща ошметки хитина и капли ихора, лениво побрел по опустевшей улице. Его цвайхендер, все еще влажный от черной крови, он нес на плече с небрежностью лесоруба, возвращающегося с делянки. Большинство зданий вокруг представляли собой дымящиеся руины, но одно, с вывеской «Золотой Грифон» и удивительно целыми, хоть и грязными, окнами, привлекло его внимание. Бар. Как нельзя кстати.

Дверь поддалась с жалобным скрипом. Внутри царил полумрак и относительный порядок, если не считать опрокинутых стульев и разбитой посуды у входа – следов поспешного бегства. За массивной дубовой стойкой сиротливо блестели ряды бутылок. Готфрид прошел вглубь, его сапоги хрустели по осколкам стекла. Он критически осмотрел этикетки. Венгерские вина его не интересовали, дешевый шнапс – тем более. Его взгляд остановился на пыльной бутылке темного стекла без этикетки, засунутой в самый дальний угол. Он взял ее, откупорил пробку большим пальцем. Густой, пряный аромат ударил в нос.

– Барбадосский ром столетней выдержки, если не ошибаюсь, – пробормотал он себе под нос – или очень хорошая подделка. В любом случае, лучше, чем ничего.

Он нашел относительно чистый стакан, ополоснул его остатками какого-то ликера из другой бутылки и щедро плеснул себе темной, почти черной жидкости. Поднес к носу, вдохнул аромат с видом сомелье, дегустирующего нектар богов, и сделал первый, смакующий глоток. Глаза его на мгновение прикрылись, выражая нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение.

В этот самый момент тишину нарушил грохот. Стена бара, противоположная входу, разлетелась на куски, и в пролом, окутанные пылью и крошкой, ввалились три твари. Эти были помельче тех, что он крошил на площади, но не менее омерзительны: склизкие, многоногие, с рядами острых, как иглы, зубов в хищно раззявленных пастях. Одна из них, самая проворная, с молниеносной скоростью метнулась к Готфриду, и острое, как стилет, костяное лезвие, выросшее из ее передней конечности, с отвратительным чавкающим звуком пронзило его насквозь, пригвоздив к барной стойке.

Готфрид даже бровью не повел. Он медленно, с наслаждением, допил свой ром, глядя на тварь, которая с удивлением (если у этих созданий было нечто, способное выражать удивление) смотрела, как ее оружие торчит из груди этого странного двуногого.

– Какая наглость – произнес Готфрид спокойным, почти скучающим тоном, поставив пустой стакан на стойку – не мешаете культурному отдыху.

Затем он небрежно, двумя пальцами, словно отгоняя назойливую муху, дал щелбана по костяному лезвию, торчащему из его груди. Раздался сухой треск, и тварь, весившая не меньше нескольких сотен килограммов, с визгом отлетела к противоположной стене, проломив ее и вылетев наружу, где и затихла. Две оставшиеся замерли на мгновение, явно озадаченные.

Готфрид выдернул обломок костяного лезвия из своей груди. Рана дымилась черным, но уже начала стягиваться. Кровь, если и была, то имела тот же темный, почти черный оттенок, что и ром.

– Так, на чем мы остановились? Ах да, развлечения – он огляделся и его взгляд упал на старый, покрытый пылью музыкальный автомат в углу – какой же праздник без музыки?

Он подошел к автомату, проигнорировав рычащих тварей, которые, кажется, приходили в себя. Попытался вставить в щель чудом уцелевшую монету, найденную в кармане, но механизм заклинило. Готфрид вздохнул.

– Вечно эти новомодные штучки ломаются в самый неподходящий момент – проворчал он и с размаху ударил кулаком по верхней панели автомата. Что-то внутри хрустнуло, заискрило, и после нескольких секунд шипения и треска из динамиков полилась мощная, торжествующая и яростная музыка. «Полет Валькирий» Вагнера.

– А вот и аккомпанемент подоспел! – глаза Готфрида хищно блеснули, на губах появилась безумная улыбка – теперь можно и потанцевать!

Он не стал тянуться за цвайхендером. Он просто шагнул навстречу оставшимся двум тварям, которые, подстрекаемые музыкой и яростью, бросились на него.

То, что последовало, трудно было назвать боем. Это была бойня. Готфрид двигался с той же нечеловеческой скоростью, но теперь его оружием были собственные руки и ноги. Он схватил одну из тварей за ее многочисленные жвала, и с хрустом, от которого заложило бы уши любому смертному, вырвал ей всю челюсть. Черная кровь хлынула фонтаном, заливая его лицо, но он лишь шире улыбался, гортанно рыча в такт музыке.

– Улыбайтесь шире! – прорычал он, швыряя изувеченную тварь в остатки стеллажей с бутылками – сегодня ваш бенефис!

Вторая тварь попыталась обхватить его своими паучьими лапами, усеянными шипами, но Готфрид просто перехватил их, и с чудовищной силой начал выкручивать, ломая хитин и плоть. Раздавался омерзительный треск, сопровождаемый пронзительным визгом монстра.

– Кажется, у вас что-то отвалилось – констатировал он, отрывая очередную конечность и используя ее как дубину, чтобы раздробить твари голову. – Неаккуратненько.

Он рвал, ломал, крушил. Каждый его удар сопровождался фонтанами темной жижи, хрустом костей и хитина. Он упивался этим безумием, этой первобытной яростью, этим танцем смерти под величественную музыку Вагнера. Его смех, больше похожий на рык дикого зверя, смешивался с предсмертными воплями монстров и героическими аккордами. Он подбрасывал куски тварей в воздух, ловил их, снова рвал на части, превращая бар в кровавую баню. Это было чистое, гипертрофированное насилие, исполненное с извращенным артистизмом.

Когда последний аккорд «Полета Валькирий» затих, сменившись шипением поврежденного динамика, Готфрид стоял посреди разгрома, тяжело дыша. Он был с ног до головы покрыт черной кровью и ошметками плоти. Его одежда была разорвана, но рана в груди почти полностью затянулась, оставив лишь свежий рубец.

– Скучновато – он вытер рукавом лицо, размазывая кровь – но для закуски сойдет. Определенно лучше, чем кроссворды.

Он подошел к чудом уцелевшей части барной стойки, взял ту же бутылку столетнего рома и снова налил себе полный стакан. Только он поднес его к губам, как сзади раздался спокойный, чуть насмешливый женский голос

– Не угостишь даму?

Готфрид медленно обернулся. В дверном проеме, очерченная тусклым светом с улицы, стояла Элеонора де Монтескье. Ее безупречный деловой костюм был слегка припорошен пылью, но в остальном она выглядела так, словно только что вышла с важного совещания, а не из города, превращенного в филиал ада. В ее руке был планшет, а взгляд был острым и оценивающим, без тени страха или отвращения к окружающей его кровавой вакханалии. Она обвела взглядом останки тварей и остановилась на Готфриде, чуть приподняв бровь.

Рыцарь замер на мгновение, стакан с ромом застыл на полпути ко рту. В его стальных глазах мелькнуло что-то похожее на интерес, может быть, даже удивление, хотя скорее – заинтригованность дерзостью. Он ожидал чего угодно – отряда спецназа, еще монстров, но не ее, появившуюся так буднично посреди этого хаоса.

Он хмыкнул, и кривая усмешка тронула его губы.

– Зависит от дамы, – протянул он, делая глоток. Затем кивнул на единственный уцелевший стул у стойки – присаживайтесь, мадемуазель де Монтескье. Расскажите, зачем пожаловали в мой скромный импровизированный банкетный зал. Надеюсь, у вас есть что-то поинтереснее, чем эти дилетанты.

Он указал подбородком на останки монстров. В его голосе звучал откровенный сарказм, но и нотка почти детского ожидания нового, более захватывающего «развлечения».

Элеонора де Монтескье с безупречной грацией обошла лужу черной жижи и обломки хитинового панциря, словно это были всего лишь неудобные предметы мебели на светском рауте. Она без тени брезгливости взяла другой, менее заляпанный стакан со стойки, протерла его салфеткой, извлеченной из внутреннего кармана пиджака, и протянула Готфриду.