Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 85)

Вербин слушал ее и думал, что всеобъемлющая, безграничная доброта этой женщины такая же редкость на земле, как и промысел Аглаи; они обе были редкостью в этом мире, будто не успели уйти со своим временем, нечаянно попали в чужое и задержались ненароком. Другая жизнь затапливала землю, им предстояло вскоре кануть без следа.

На другой день пришло письмо от Родионова. Он сообщал, что добивается пересмотра проекта, и был убежден, что Марвинское болото можно отстоять. «Я надеюсь, Алексей Михайлович, вы сделаете по совести», — писал он в конце письма.

Вербин посидел неподвижно и вышел на улицу. Возле здания конторы в земле рылись куры, поодаль стайкой слонялись собаки. Уставясь взглядом в землю, на скамейке неподвижно сидел глухонемой старик. От далекой речной излучины едва слышно доносился шум моторов. Вербин представил, как отдает приказ и грохочущий строй машин направляется в лес. Конечно, вскинется вся деревня, и угасшая война вспыхнет вновь. Он почувствовал желание все бросить, уехать.

Он брел и думал, что в любом случае станет козлом отпущения. Если колонна начнет в лесу, а проект отвергнут, вину свалят на него: зачем начал? Если же колонна из поймы не уйдет, а проект оставят прежним, виноват будет он же.

Он подумал, что такие мысли приходили в голову Родионову, пока тот не принял решение поступить по совести. Нельзя сказать, чтобы Вербину до сих пор приходилось кривить душой: в любом деле всегда имелся выбор, приемлемый для всех выход. Решение обычно оставалось внутри технической проблемы, никому в голову не приходило подумать о совести. Ни в одной формуле, ни в одном расчете не было условного знака, обозначавшего совесть, на ответ она не влияла. То была чужая область, забота гуманитариев — здесь же все упиралось в расчет, в технологию, и скажи кто-нибудь, что возникнет надобность поставить в условие задачи значение совести, его подняли бы на смех. На самом деле, что, кроме смеха, могло вызвать предложение решить задачу по совести, имея в виду не тщательность решения, а то, чтобы ответ учитывал категорию нравственности, называемую совестью. Автор предложения тотчас прослыл бы остроумцем, шутником, большим оригиналом.

Вербин подумал, какую, должно быть, легкость испытал Родионов, когда после мучительных раздумий решил поступить по совести. Наверное, гора с плеч. Вербин даже почувствовал досаду и раздражение, точно поступок по совести позволил Родионову умыть руки. «Ему хорошо, а каково мне», — подумал он со злой иронией, будто поступок по совести был недоступной роскошью; он даже едко пошутил с собой: «А если каждый станет поступать по совести?»

Вербин вспомнил свою квартиру, улицы, городские развлечения, его остро потянуло домой.

Он пересек луг, миновал опушку и вошел в лес. Тем же медленным шагом он дошел до оврага, спустился по склону и застыл: по мосту шел человек. Вербин узнал отца Даши.

Вербин не раз думал, что рано или поздно они встретятся; до сих пор ему удавалось избегнуть встречи. Он стоял на утоптанном пятачке и ждал, пока лесник перейдет мост. Неожиданно он почувствовал, что на них кто-то смотрит, из окрестных зарослей исходило постороннее пристальное внимание.

Вербин не знал, известно ли Кириллу о его встречах с Дашей, он поздоровался, в ответ лесник сдержанно коснулся пальцами лакированного козырька форменной фуражки.

— Смотрите? — хмуро спросил он. — Как подступиться сподручнее? — Кирилл сошел с бревна на землю, достал и протянул дешевые папиросы.

— Спасибо, я не курю, — ответил Вербин.

— Здоровье бережете? — поинтересовался Кирилл. — Что ж, здоровье бережете, а лес погубить хотите?

— Я не хочу, — сказал Вербин.

— Вам скажут, вы и погубите. — Лесник закурил. — Вон двоих уже сюда прислали. Каждый день с утра до вечера у нас по болоту ходят.

— Кто? — не понял Вербин.

— Да ваши… Один с прибором на треноге, другой с рейкой. Меряют что-то.

— А, геодезист… Это так, пустяки…

— С пустяков все и начинается. Один пустяк, другой, потом смотришь — поздно!

— Вам не кажется, что на нас кто-то смотрит? — неожиданно спросил Вербин.

— Может, и смотрит, — покуривая, спокойно согласился лесник. — Да нам-то что… Мне иной раз самому чудится, вроде кто тайком глядит. Лес смотрит. Лес у нас такой… живой. — Он обвел взглядом кусты и деревья. — Беспокойно вам? Что ж один ходите? Да разве кто вам что сделает? Бог вас не обидел, кому угодно острастку дадите. — Он затянулся, выпустил дым и неожиданно воскликнул, ткнув рукой в сторону: — Лес-то какой! Деревья — одно к одному! Я за ними как нянька… пестовал. Руки — во, доски! — Кирилл показал жесткие, мозолистые ладони. Он помолчал и спросил горестно: — Что ж теперь с ним будет?

— Сейчас все от Москвы зависит, — сказал Вербин.

— А от вас? — Лесник умолк и подождал. — Москва что, Москва далеко. А болото — вот оно, рядом. И вы здесь. Пока там разберутся, вы тут много чего наворочать успеете. Так-то… Вам, понятное дело, зацепиться здесь надобно, а там пойдет. Потом вас от этого пирога никто не оттащит.

— Пока ничего не изменилось. Сезон кончается, работа в пойме идет, — возразил Вербин.

— То Родионов был, а теперь… — Не договорив, он махнул рукой. — Вам ведь что то болото, что это, что оно есть, что его нет…

— Родионов давно уехал. Если бы я хотел, колонна работала бы здесь.

— Значит, не прижимали вас. Я одно знаю: нечего мне попусту здесь торчать, надо подаваться отсюда.

— Это вы напрасно, — примирительно сказал Вербин. — Я думаю, разберутся во всем.

— Вы-то разобрались? — едко спросил лесник.

— От меня тут мало что зависит, — ответил Вербин.

— Эх, Алексей Михайлович! — с сожалением усмехнулся лесник. — Вы вон какой мужчина… Вам на медведя одному ходить, а вы… — Он горько махнул рукой, тщательно загасил окурок, сунул его в карман и пошел дальше.

3. Когда Вербин пришел на кордон, Даша во дворе готовила обед.

— Я твоего отца встретил, — сказал Вербин.

— На почту пошел, письмо опустить. Он последнее время в разные лесничества пишет насчет работы.

— Зря, — сказал Вербин.

Он сидел на вкопанной в землю скамье и смотрел, как Даша чистит и режет овощи. Она проворно и легко двигалась, на солнце ее волосы наполнялись слабым, прозрачным свечением.

Снова, в который раз, ему показалось, он уже видел это — когда-то в причудливой игре света и тени, так давно, что не определить — когда. Он смотрел на нее, напрягая память, силился что-то вспомнить — давний лес, свет, испускаемый женскими волосами, и лицо: оно брезжило в прошлом неясным пятном, но отчетливым не становилось.

— Я покормлю тебя, — сказала Даша, и он очнулся.

— Нет, спасибо, я пойду. — Вербин встал.

— Отец полдня проходит, — попыталась успокоить его Даша.

— Я только хотел тебя увидеть, больше ничего.

Она подошла к нему, молча обняла его и застыла. Он замер, испытывая нежность и едкое щемление, которое теснило грудь и подступало к горлу.

Они стояли в неподвижности и вдруг услышали металлический скрежет и лай. Лежавшая за углом собачонка неожиданно вскочила и понеслась вдоль проволоки, по которой скользила цепь; звонкий лай катился по лесу. Натянув цепь, собака рвалась к кустам, но вдруг умолкла, поплелась на место и легла. Даша не шевельнулась.

— Я пойду, — Вербин отступил.

Даша осталась на месте. Она стояла на границе солнца и тени, уронив руки как бы в бессилии и так, будто это было расставание навсегда. Она и смотрела так, точно не надеялась больше увидеть его, — потом, позже, он вспоминал этот взгляд, и даже спустя время он причинял ему боль.

Остаток дня Вербин был занят в колонне. Зашло солнце, когда он отправился домой.

Уже на меже, разделявшей огороды бабы Стеши и Аглаи, он почувствовал беспокойство. Соседний дом был беззвучен, окна наглухо были затянуты занавесками, Вербин вспомнил, что дом третий день стоит без признаков жизни.

Он пересек огород, с преувеличенным шумом поднялся на крыльцо и постучал. Никто не ответил. Он постучал сильнее и, не дождавшись ответа, толкнул дверь. Она была плотно закрыта, но не заперта, он вошел внутрь. Его встретили тишина и горький запах трав. Предчувствуя недоброе, Вербин открыл вторую дверь и остановился у порога.

Он сразу понял, что она мертва. Аглая лежала на кровати, вытянув руки и обратив лицо вверх, будто приготовилась заранее и заранее выбрала позу; неизвестно было, сколько она так лежит. Он стоял на пороге, ее лицо белело в полумраке; в том, как она лежала, заключалась такая каменная неподвижность, что сразу было понятно: это навсегда.

Он знал, что она мертва, и все же непроизвольно сказал:

— Баба Аглая…

Голос его отрезанно повис в воздухе и остался висеть, как предмет. Казалось, достаточно протянуть руку и достать его, будто с полки. Вербин стоял, не зная, что делать.

За спиной он услышал слабый шорох, краем глаза заметил мелькнувшую в сенях тень. Он обернулся и увидел стоявшего в полумраке сеней старика глухонемого.

— Умерла, — сказал Вербин в пространство, голос его снова повис над тем местом, где возник.

Старик неподвижно стоял за порогом, лицо его ничего не выражало, он бесстрастно смотрел перед собой, будто не понимал, что произошло.

Вербин постоял немного, потом прошел мимо старика и вышел на крыльцо; не оборачиваясь он пересек двор, достиг низкой шаткой ограды, перешагнул ее и направился в дом.