Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 86)
— Аглая умерла, — сказал он ровным, спокойным голосом. — Надо сообщить в сельсовет.
4. Аглаю похоронили на краю погоста, вдали от всех могил. Рядом находилось несколько заросших высокой травой холмиков без крестов: на этом месте спокон веку хоронили деревенских колдунов и ведьм; никто уже не мог вспомнить имен тех, кто здесь лежал. Только баба Стеша помнила старуху, от которой переняла дело Аглая, прежних же не помнила и она.
Самых старых могил нельзя было найти, они сровнялись с землей, такая же участь ждала и остальные могилы, они и так уже почти не были видны в высокой траве: ни одна рука не приводила их ни разу в порядок, никто не окашивал здесь траву, не носил в праздник цветов, не зажигал поминальных свечей.
И Аглае не поставили креста, старики забили в могилу осиновый кол, чтобы Аглая не вставала, а старухи, впрягшись сообща в старый плуг, при луне опахали место кругом на тот случай, если она все же встанет: перейти вспаханную железом полосу она не могла.
Прошло несколько дней, прежде чем Вербин заметил перемену в деревне: он вдруг обнаружил, что жители его избегают. Никто его не зазывал в дом, не заговаривал, а заметив издали, сворачивали, будто он нес пустое ведро. По непонятной причине его сторонились.
Когда он обращался к кому-то, жители отвечали кратко, прятали глаза и явно старались отделаться поскорее и унести ноги. Старухи, он заметил, после встречи с ним быстро крестились и торопились прочь — те самые старухи, которые недавно еще ласково здоровались и умильными голосами приглашали зайти.
Постепенно он ощутил вокруг себя пустоту. Это было похоже на то, будто он сначала находился в толпе, а потом все расступились и вокруг образовалось свободное пространство. Никто его ни о чем не просил и не спрашивал, а одна старуха, которая до недавнего времени настойчиво приглашала его зайти, теперь, встретив его, круто повернулась и пошла в сторону, будто дорогу ей перебежала черная кошка.
Вербин терялся в догадках. Не то чтобы он огорчился или встревожился, он просто не знал, что думать.
Все прояснилось после разговора с хозяйкой.
— Остерегала я тебя, а ты не послушал, — сказала она с упреком. — Тебе мнилось, стороной пройдешь, а и угодил в силки. Говорила я, не отступится она от тебя, вот и дождался. На деревне бают, будто оставила тебя заместо себя. Вроде шепнула кому-то о том напоследок.
Вербин улыбнулся.
— Вот оно что…
— Веселья мало, люди молвою живут. У Аглаи на то расчет был: мол, сам не захочешь, молва заставит. И то правда, тебя теперь пуще нее страшатся. Все тропки, окромя своей, она тебе закрыла. Вишь, сколь зла от нее, померла, а все руки тянет. Не верил ты мне… Огнем пройти да не обжечься редко выходит.
Больше она не упрекала его, но понятно было, сколько он принес ей огорчений, последнее, самое сильное, камнем лежало у нее на душе.
Особенно боялись его дети. Стоило ему показаться, их словно ветром сдувало. Самый маленький однажды запутался на бегу в ногах, сел с размаху посреди улицы на землю и, глядя на приближающегося Вербина полными страха глазами, отчаянно заревел. Из ворот выскочила мать, схватила его в охапку и бегом унесла в дом.
Со смертью Аглаи переменилась и баба Стеша. Она все реже поднималась с лежанки, больше спала и ничего не ела; силы ее с каждым днем убывали. Было похоже, существовала некая зависимость между ней и Аглаей: наличие врага и необходимость противостоять, нужда людей в защите заставляли ее жить — не стало Аглаи, и ей самой не было надобности оставаться. Как ни странно, выходило, только Аглаей и держалась она до сих пор на земле.
К концу недели хозяйка почти не вставала. Она не болела, хвори в ней не было, но силы таяли, жизнь постепенно вытекала из нее, как жидкость из накренившейся посуды.
«Все, конец, ухожу», — сказала она как-то, и когда он постарался ее разубедить, она покачала головой: «Вишь как мы с ей связаны, друг без дружки не можем, враги — не разлей вода».
Через неделю она погасла, как свеча, лишенная воздуха, спокойно, без агонии, уснула и не проснулась. Вербина дома не было, фельдъегерь, легкий кавалерист Федька прибежал за ним в контору. Вербин подъехал к дому на машине, двор и сени были полны молчаливых людей, звук мотора выглядел неуместно и дерзко. Стоящие во дворе оглянулись, но не тронулись с места, он дошел до порога и не смог войти: внутри было тесно, никто не расступился.
Вербин постоял у живой стены спин и отошел в сторону; на него никто не смотрел, — похоже было, старались не смотреть. День был теплый, ленивый, солнце желтоватым пятном проступало сквозь тонкие белесые облака. Люди во дворе негромко переговаривались, их сосредоточенность и старательность, с которой они не замечали Вербина, выглядели умышленными. Он оглянулся — позади всех, у самой ограды, заметил старика глухонемого, с неизменной каменной неподвижностью тот стоял и смотрел перед собой; его лицо с редкой седой щетиной ничего не выражало, глаза были бесстрастно уставлены в одно место. На него тоже не обращали внимания, как и на Вербина, с той лишь разницей, что это получалось само собой; его не замечали, как дерево, как предмет, — при желании он мог присутствовать где угодно.
Вербин скользнул взглядом по дому Аглаи: окна и двери были заколочены досками. Теперь дому предстояло неопределенно долго ветшать, спустя поколение никто уже не вспомнит, кто здесь жил, лишь недобрая слава будет стойко держаться за ним, пугая и маня детей.
Впоследствии, спустя полгода, когда было вскрыто хранимое в сельсовете завещание Аглаи, Вербину пришло в город извещение о том, что ему завещан дом и он может вступить во владение наследством. Он не поехал, написал отказ, но снова, в который раз, подивился упорству Аглаи: она и мертвая цеплялась за него в старании удержать.
Сени были по-прежнему заполнены плотной молчаливой толпой, пройти внутрь он не мог; Вербин миновал стоящих кучками во дворе людей и вышел на улицу. Позади он услышал приглушенный разнобой голосов, сквозь толпу продрался председатель колхоза, после тесноты и духоты помещения вид у него был распаренный. Он заметил Вербина и следом за ним вышел на улицу.
— Алексей Михайлович, насчет жилья не волнуйтесь. У покойницы, правда, есть наследники, мы послали телеграммы, не знаем, успеют ли… Но жить сможете здесь, как и жили. А пока можете у меня, если хотите. — Тучный председатель колхоза старательно вытирал платком лицо и шею.
— Спасибо, не беспокойтесь, — сказал Вербин. — Я устроюсь.
Он побрел вдоль улицы, свернул в переулок, задворками вышел к лугу и направился в лес.
5. После светлой открытости луга он вошел в лес, как в большое сумрачное помещение. Высокая емкая тишина наполняла тенистое замкнутое пространство под самую кровлю; сквозь прорехи в листве блеклыми проталинами виднелось облачное небо. В тишине пели птицы. Голоса их громко и отчетливо были слышны по всему лесу — в укромных, заросших лощинах, в прохладных, сырых оврагах и на полянах, заполненных ровным размытым светом заоблачного солнца. Вербин шел прислушиваясь: птицы не нарушали тишины, — напротив, они как бы усиливали ее и делали заметной. Он шел привычной дорогой, каждое дерево на пути было знакомо.
В глубине зарослей Вербин не услышал — почувствовал новый звук. Еще неслышный, он незаметно соединился с переменчивыми шорохами и скрипами, с птичьими голосами, а потом так же незаметно возник из их переклички — прорезался и стал внятным. Это был женский голос.
Он звучал далеко-далеко, в глубине леса, долетел едва слышно, Вербин был уверен, что слышал его однажды. Голос возвращал его назад, то были не воспоминания, нет, — непостижимо вновь повторились минуты прошлого: спустя много лет он проживал их вновь.
Он шел на звук, голос приблизился, стал отчетливым — Вербин узнал голос Даши. Она умолкла, но звук ее голоса какое-то время держался на слуху, и Вербин шел по памяти. Когда она запела снова, они оказались неожиданно близко.
Вербин обомлел. Он вдруг понял, что знает эту песню, слышал когда-то, — но когда, где?!
По естественной причине голос должен был стать в лесу посторонним и нарушать тишину, но по какой-то странности он посторонним в лесу не оказался и тишины не нарушал; мало того, возникнув, он стал ей принадлежать.
Это был негромкий чистый голос, и, как прочие лесные звуки, он был тишине не помехой, а скорее ее признаком.
Он принадлежал лесу, как голоса птиц, скрипы и шорохи, и был здесь своим, как шелест любого из его деревьев.
Он стоял не шевелясь. Слова одно за другим неторопливо являлись из зарослей ивняка и можжевельника — каждое на мгновение отчетливо повисало в воздухе, и все напевно катились по лесу. Вербин не верил себе: то была не Даша. Пела другая женщина, он чувствовал, что хорошо знает ее, но кто она, не помнил.
Вербин вдруг увидел себя — маленького, босоногого, отчетливо ощутил под ногами влажный холод росистой травы; женщина мерно нагибалась и собирала ягоды. Он даже вспомнил их вид и вкус.