Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 87)
Он испытывал жесткое, гнетущее напряжение: ближе, ближе, кто-то медленно наводил на фокус — проступили давние предметы, краски, запахи, потом появились размыто и стали отчетливыми корзины, одежда, белая косынка женщины, — казалось, еще секунда, вот-вот, последнее усилие — он увидит лицо. Но черты оставались смазанными, колеблющимися, текуче менялись, путались, пропадали и возникали вновь, но все так же неустойчиво и стерто.
Неожиданно плотную тень прорезали яркие лучи. Должно быть, солнце выглянуло из облаков, пробилось сквозь листья и теперь бликами играло в траве. Вербин поднял голову — светлая рябь в кронах слепила глаза.
Голос плыл по лесу, не нарушая тишины, — между кустами и от ствола к стволу, над муравейниками, обросшими иван-да-марьей, и чистотелом, над ягодниками, над полянами, затянутыми высоким иван-чаем, над глухими бочажками, покрытыми зеленой ряской, над овражками с непроходимыми зарослями ежевики.
Внезапно он все отчетливо увидел. Это было похоже на высоковольтный разряд, голос, как электрод, коснулся обнаженного мозга: прикосновение, удар — он увидел лицо. Никогда не случалось с ним такого приступа памяти. Никакой анестезии. Ожог. Острая боль пригвоздила его к месту. Разряд пробил все пласты времени, годы, целую гору дней, бездонную, черную глубину. То была его мать.
Он с усилием удержал неустойчивые черты. Это лицо он знал когда-то, знал и любил, а потом потерял, забыл, и оно исчезло, погребенное временем.
Она умерла, когда ему было семь лет. Ближе ее никого не было, он помнил ее год или два, потом все меньше, все слабее, время поглотило черты — стерлись, исчезли, канули в кромешную темноту. Он и не вспомнил бы лица, но неожиданно по прихотливой случайности повторились признаки того мига: голос, слова, солнечная рябь в листьях, и он, он сам был сейчас тем давним, маленьким, — все совпало и повторилось: он увидел ее.
То была его мать, ее голос, та же песня; пронизывающая тоска едва не разодрала грудь. Он не мог тронуться с места.
Он стоял у какой-то черты, за которую не мог ступить и отчетливо видел все в прошлом: он как бы стоял в темноте у стеклянной стены и смотрел сквозь нее на ярко освещенную сцену, на которой все было уменьшенных размеров.
То была его мать, которую он забыл. В этом не было его вины, но сейчас он почувствовал остро горечь утраты и ощутил связь с матерью — впервые за столько лет.
Из кустов с корзиной ягод вышла Даша, увидела его и удивилась. Она поставила корзину и, оглянувшись, направилась к нему. В это время неподалеку ее окликнул отец:
— Даша!
Она остановилась, молча улыбнулась, лукавым жестом соучастницы показала: «После свидимся», взяла корзину и пошла на голос. Ее тут же закрыли ветки. Вербин шагнул в сторону, чтобы видеть ее: легким шагом она пересекала поляну.
Он смотрел, как она удаляется, ее тонкая фигура оказывалась то в тени, то на солнце; мелькая среди стволов, Даша постепенно исчезала в пестрой ряби бликов. Она растворялась в пятнах света, в чересполосице теней, таяла в полупрозрачном воздушном дыме солнца — мелькнула в последний раз, исчезла, и когда ее уже не было видно, он все еще угадывал ее, придумывал в прихотливой сумятице веток, листьев и стволов.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
1. Очередной сеанс связи Вербин пропустил: разговаривать с управляющим ему не хотелось.
— Скажи, что я рано в поле ушел, — велел он диспетчеру.
В последние дни он избегал встреч с жителями деревни. Новость о том, что геодезист и реечник работают на Марвинском болоте, взволновала деревню, все напряженно ждали, что будет дальше. Геодезист между тем работал без большой охоты: кто-то из местных посулил ему трепку, а кроме того, рабочие колонны рассказывали, что деревенские мужики грозили поломать машины, если те пойдут на Марвинское болото.
Итак, вся деревня жила в тревожном ожидании. Со смертью бабы Стеши его не просто сторонились — боялись. Должно быть, и вину за ее смерть возлагали на него. Они были убеждены, что он перенял дело Аглаи и усилил его своими познаниями, мало того — в его руках промысел Аглаи выглядел намного страшнее, чуть ли не сокрушительным. То, что ему казалось нелепым, для них было вполне уместным, несовместимости между ним и делом Аглаи они не видели.
В колонне же ничего не менялось. Деревенских в ней почти не было, колонна кочевала по району, рабочие где-то имели дома и семьи, к которым отправлялись на зиму. Из деревни в колонне работали обученные наскоро девушки-дреноукладчицы да подсобники вроде Федьки, никто в колонне не верил в страхи местных жителей, напротив, над ними посмеивались.
Три дня перед похоронами хозяйки Вербин прожил в конторе. Бабу Стешу похоронили на деревенском кладбище, вдали от могилы Аглаи, свежий крест отчетливо белел среди темных соседних крестов. На похороны приехала одна падчерица хозяйки, она ни с кем не разговаривала и только молча плакала; братья ее жили где-то далеко.
После ее отъезда Вербин вернулся в дом. По-прежнему пахло травами, но в запахе появился грустный оттенок пустоты и печали. Иногда по вечерам Вербину казалось, что в окно кто-то смотрит, он выходил, но в предосеннем белесом сумраке никого не было; да и кто мог здесь оказаться, если все обходили дом стороной.
В один из вечеров в дверь постучали, и появилась заплаканная женщина. Она робко вошла и настороженно застыла у порога, потом сбивчиво рассказала, что ее бросил муж.
— Он уже уходил раз, Аглая вернула. Может, поможете? Я б не стала, да дети…
Он смотрел на нее и не мог поверить.
— Чем же я могу? — спросил Вербин после молчания.
— Аглая пошептала, потом траву дала, велела в одежу его зашить.
Вербин не знал, что делать. Он хотел отшутиться по привычке, но язык не повернулся, женщина была убита горем.
— Вы зря ко мне обратились, — сказал он сочувственно.
Она посмотрела на него с испугом.
— Я принесла, вот… — она протянула узелок.
Вербин молча покачал головой. Она опустила измученное лицо, постояла потерянно и собралась уходить.
— Он вернется, — сказал Вербин, чтобы хоть как-то ее утешить.
Она посмотрела на него с надеждой и недоверием и ушла.
Дни заметно остывали, слабело солнце, холодными и сырыми стали ночи. Часто дождило, земля между дождями не успевала просохнуть. Каждый день Вербин надеялся, что пришлют замену, на память навязчиво приходили южные города, море, пестрые толпы, взыгранное оживление набережных, будоражащий блеск непрерывного праздника, запах кислого вина и жареного мяса… Леность мысли, легкость во всем теле, курортная мишура, киоски, шум прибоя, запах соли и водорослей, сладостная праздность пляжей, неподвижность, солнцепек, истома — никаких проблем. Крик транзисторов, голые тела — гигантское лежбище тел, — провинциальная роскошь по вечерам, грохот сезонных оркестров, всеобщий флирт, приморский угар, неистовая толчея танцплощадок, шепот и стоны укромных углов, помрачительный аромат и одурь южной ночи, массовый променад, обстоятельная луна — и никаких проблем. И сонливое, застенчивое пробуждение моря… Он представил, как они с Дашей, — день дороги, день оформления отпуска, день полета, — «О море в Гаграх…»
Комната у моря, в ближайшем киоске купальник и плоские шлепанцы из Вьетнама для Даши. Вербин представил, как впервые она увидит море.
Каждый день он ждал замены, его не оставляла надежда, что он уедет раньше, чем решится судьба болота.
В один из дней на его пути вновь оказалась приходившая за помощью женщина, на этот раз она выглядела довольной.
— Вернулся муж, спасибо, — сказала она, сдерживая радость в голосе.
Он не сразу понял, за что она благодарит его, потом понял и растерялся; он неловко кивнул и двинулся дальше. Он представил, как новость облетает деревню: пообещал — сбылось. Новость кочевала из дома в дом, становилась притчей во языцех; деревней теперь, разумеется, овладеет непоколебимая убежденность в его возможностях, ничего не поделаешь. Мертвая Аглая плотно обкладывала его со всех сторон.
2. Он не пошел в контору, направился к излучине реки, где шли работы. Урчание моторов, лязг железа, тяжелое движение машин, четкая геометрия каналов — это было как раз то, в чем он нуждался сейчас. В этом была определенность. Больше всего он нуждался сейчас в чем-то несомненно конкретном. Его даже потянуло сесть в кресло машиниста и самому взяться за рычаги.
Он понимал, что надобности в его присутствии здесь нет, но не уходил, даже чад выхлопных газов казался ему сейчас привлекательным, это была твердая реальность. По гребню отвала Вербин шагал вдоль свежей траншеи, наблюдая работу дренажного экскаватора.
Горизонт за рекой был закрыт сизой мглой, исчерченной косой штриховкой дождя. На этом берегу пока было ясно, солнечно, но мгла приближалась, росла вширь и ввысь.
Кто-то окликнул его, он увидел бегущего к нему Федьку. Вербин остановился, экскаватор удалялся, оставляя за собой траншею.
Федька бежал, вскидывая высоко ноги в резиновых сапогах.