Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 84)

Это была редкая удача, настоящее везение; многоопытному ироничному горожанину с высшим образованием, жителю большого города, искушенному в сложностях разноликой современной жизни, сведущему в формулах, графиках, чертежах, схемах и расчетах, представился случай пройти курс ведовства. Он понимал нелепость и несуразность положения, это обостряло и усиливало интерес. Он подумал, каково было бы его знакомым, многим мужчинам и женщинам, целому кругу современных городских людей, связанных между собой сложной сетью отношений, каково было бы всем им увидеть его в этой роли; он представил лица некоторых из них в эту минуту и непроизвольно улыбнулся.

Вербин быстро скинул рубаху и стал намазывать плечи, грудь и спину темной, с резким запахом мазью.

— Ежели по строгости, надо донага раздеться, — сказала Аглая.

— Это я так, для пробы, — ответил Вербин, растирая мазь ладонями.

— Лицо, — напомнила Аглая, и он стал мазать и растирать лицо, морщась от сильного запаха, который кружил голову и путал мысли.

Когда впоследствии Вербин вспоминал эту ночь, память его сохраняла отчетливость до этой минуты. Он помнил последовательно все, что происходило до того, как он намазал лицо и выпил терпкий, горький, обжигающий рот отвар.

Смутно, с большими провалами, он помнил то, что ему, как он впоследствии думал, показалось, но что происходило с ним на самом деле, он не мог вспомнить, как ни старался.

Конечно, он не допускал мысли, что то, что он помнил, происходило в действительности, но ничего другого на памяти не было.

Итак, он почувствовал звон в ушах, перед глазами возникли пульсирующие вспышки. Потом звон поутих, но слух обострился настолько, что казалось — слышно, как горит свеча; долетали какие-то шорохи, шепот, неразборчивые голоса, зрение стало острее и резче, он мог различить вдали соринку. Комната удлинилась, вытянутыми стали предметы — стол, лавки, свеча горела где-то вдали. В теле появилась легкость, он как бы потерял вес и осязаемую плотность и почувствовал, что может увеличиться невообразимо и заполнить любой объем или сжаться до размеров точки. Бревна сруба были видны отчетливо, но выглядели прозрачными и как бы отражались в воде, колеблясь зыбко, — труда не составляло пройти их насквозь. Вербин обнаружил, что руки и ноги его необычайно длинны, он поднял руку и увидел, как далеко она тянется в пространстве. Вдали он услышал голоса, смех, песни, чьи-то стоны и плач, он почувствовал, стоит ему захотеть — он проникнет взглядом в любое место, сам окажется там в мгновение ока.

В мглистой дали прорезались, стали отчетливыми чьи-то лица, они казались знакомыми и незнакомыми, колебались, будто на гладкой текучей поверхности, следили за ним — с интересом и в то же время отсутствующе.

Потом он впал в забытье. Когда он очнулся, кружилась и болела голова. В недоумении он осмотрелся и с трудом вспомнил, где он и что с ним; он лежал на лавке, упираясь головой в стену, комнату по-прежнему освещала свеча, Аглая сидела у стола и растирала что-то в ступе. Заметив, что он пришел в себя, она смочила тряпку резко пахнущей смолистой жидкостью и протянула ему.

— Оботрись, — предложила она.

Он снял с себя остатки мази, после обтирания кожа слегка горела.

— Испробуй, — Аглая придвинула плошку с новой мазью. — Обернешься кем пожелаешь.

— Что это? — Вербин понюхал мазь.

— Надобно смешать волчий жир да растереть с ним по ломтику мясо змеи, ежа, лисицы, трав с корнями, помет ворон, добавить крови летучей мыши да чуток людской крови. Не пугайся, самую малость.

— Где ж все это взять? — насмешливо спросил Вербин.

— Добудешь, коли надобность будет. Как намажешься да разотрешь усердно, так следует выпить варево из терлич-травы, с огня прямо.

— А третья мазь?

— Взять мозг кошки да настоять на крепком вине. После мешаешь с красавкой, называемой также волчьей ягодой или огурником. Пить следует отвар трех трав — терлича, шалфея, руты. Начинай…

— Голова болит, — пожаловался Вербин.

— С непривычки. Пообвыкнешь.

— Вряд ли, — усмехнулся Вербин.

— Не тяни, времени у нас нет, — хмуро сказала Аглая.

— Обещали — сквозь стену пройду, я уж и поверил, — засмеялся он. — А на деле… Обычные галлюцинации.

— Ну, ты меня не стыди! — рассердилась Аглая. — Молод со мной насмешничать! Говори толком да не ерничай!

— Ох, как вы со мной строго, — улыбнулся Вербин. — Это все кажется только. Галлюцинации.

— Не знаю такого слова. Язык блудлив.

— Вы не знаете, я знаю, — заметил он снисходительно.

Лицо Аглаи потемнело от гнева, но она сдержалась.

— Ты, видно, помыкать мной вздумал, — сказала она сухо и надменно. — Мол, довольно, надоела. Ну, так вот что я тебе скажу: не заносись! Я хоть и хвора, а силы своей не лишилась. Ты вершки узнал, а я жизнь прожила. Да и то сказать: что узнал, то ты от меня узнал, не забывай. Осерчаю — ты мне хуже врага будешь, всем сердцем на тебя восстану. — Она умолкла и перевела дыхание. Потом собралась с силами и продолжала: — Одно тебе скажу — мы с тобой одной веревкой повязаны. Я уйду, ты останешься.

— Я?! Вместо вас?! — спросил он пораженно.

— Молчи! Никто тебя не неволил, сам взялся. Теперь поздно отпираться да отлынивать. Ежели подумаешь, что тебе мое умение ни к чему, оплошаешь, жизнь добром не пройти, бока обомнут. А тут тебе сила в руки идет. — Она помолчала. — Я твои мысли знаю, ты от меня отмахнуться поскорее хочешь, мол, не чета вам, темным, все науки прошел. Верно, прошел. Умен да насмешлив, да знаешь много — здешним неровня. Да ты не думай, что умение мое только здесь к месту, — здесь для него пустяки одни. Может, в городской жизни оно пуще здешнего впору придется. Тут-то жизнь простая, а там толчея, всяк бежит, кто кого обойдет. Вот там умение мое впрок и пойдет. Не сейчас, так после, враги всегда найдутся. Вот ты думаешь: «На кой оно мне?» — а случай представится, помяни меня. Обидчик хитер, а ты сильнее. Что ж, уметь, да втуне держать? Силу иметь, да не употребить? Тут-то тебе моя наука и сгодится. А после и вовсе обвыкнешь. В жизни первый тот, кто сильней, а пошто не ты? Отчего чужой верх? Нет, пусть твой. Злости в тебе маловато, да злость не богатство, нажить легко.

— Ничего себе история! — засмеялся Вербин. — Я — в роли Фауста.

— Я открыто с тобой говорю. Мне знать надобно, что передала я. Коли откажешься, я тебя из могилы достану. Вся твоя жизнь прахом пойдет.

Через стол она смотрела в упор — глаза в глаза. Он подумал, что дело зашло слишком далеко. С самого начала он был убежден, что пройдет мимо, позабавившись на ходу, — была игра, редкая забава, в любую секунду он мог отстраниться, шагнуть в сторону, и вдруг незаметно и неожиданно открылось: нужно платить.

Она смотрела в упор и ждала ответа.

— Но… это же нелепо… — Он с сожалением усмехнулся. — Представьте, я — и вдруг… — Он посмотрел на нее и добавил с досадой: — Если б я мог вам объяснить… Но вы сами подумайте, насколько все это нелепо! Было мне интересно, не спорю, в наше время редкость все-таки, я потому и стал к вам ходить, но требовать от меня чего-то, какие-то обязательства… нет, чушь!

— Говоришь, интерес был? — спросила Аглая.

— Был, я не скрываю.

— Умел брать, умей и платить. Нынче много таких развелось — брать берут, а платить не хотят. Это тебе не забава. Думаешь, поиграл походя — и поминай, как звали? Славно дело, узнал, что людям знать не положено, да и пошел себе легким шагом! Не будет так!

— Поздно, пожалуй, в другой раз поговорим. — Вербин встал.

С Аглаей что-то произошло: она прикрыла глаза, лицо ее стало белым, застыло неподвижно и помертвело как бы.

— Что с вами? — спросил Вербин.

Она, как непосильную тяжесть, подняла веки и сказала отчужденно:

— Другого раза не будет.

— Что-то мрачные мысли вас посещают, — улыбнулся Вербин.

— Я знаю, — произнесла она глухо. — Книги да тетради в сундуке я тебе оставляю, возьмешь после. Не болтай, чужим на глаза не показывай, держи в сохранности, ценность редкая. Сам когда-нибудь передашь надежно. Ежели не передать, муку сулят, уговор издавна такой идет. Да помни, я тебя не отпущу, не надейся, ты теперь наш, — повторила Аглая вслед. — Не захочешь, под белы руки поведут. Я тебя не оставлю.

Он вышел, прикрыл за собой дверь и с облегчением перевел дух. Его уже угнетала эта история. Он полагал себя сторонним зрителем, а его вдруг поволокли на сцену и объявили исполнителем главной роли. Он вспомнил предостережения бабы Стеши: стороной не пройдешь, заденет; коготок увяз — всей птичке пропасть… Он не задумался над угрозами Аглаи, но потом, позже, он не раз вспоминал их: ход событий возвращал его к ним.

2. В эту ночь баба Стеша не стала его расспрашивать. Ее разбирало нетерпение, и все же она и словом не обмолвилась о соседке.

— Тебе и так не сладко, — сказала она и ушла к образам молиться.

Она молилась о постояльце, просила уберечь от соблазна и спасти от лукавого. Это был переломный момент — кто кого, и она до рассвета молила о защите и помощи, забыв об усталости, возгоралась сердцем в надежде, что молитва ее будет услышана.

На другой день она выслушала его рассказ. Когда Вербин закончил, вид у нее был горестный.

— Жалко мне ее… — сказала она с грустью, и он поразился.

— Жалко?! Но ведь вы… — Он растерянно умолк.

— Всю жизнь враждовали, а все ж жалко. Ведь с рождения-то была чисто божья душа, это уж потом повернулось. Мы подругами были, бегали вместе, родители наши соседями жили. Я хоть радость знала, горе, детей растила, а она всю жизнь бобылкой, как перст одна. Вот наказание-то… Бог и люди от нее отвернулись, сладко ли? А помирать-то ей каково? Вишь, боится, о душе задумалась. Да поздно, срок-то вот он наш, выходит. Оттого можно и пожалеть. За то, что зло в себе носила, а добра не принимала. Что жизнь не заладилась. Что прощения ей не будет. Могла праведно жить, а жила худо. Потому и жалею.