Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 83)
Она не ответила. Они продолжали идти, и вдруг Вербин остановился и решительно направился в сторону, точно увидел кого-то. Но в зарослях никого не было, он осмотрел все внимательно, траву, ветки — трава показалась ему примятой, да мало ли, поди разберись. Даша беспокойно следила за ним, вид у нее был встревоженный, но, когда он вернулся, она не произнесла ни слова.
Через день по дороге в контору Вербин встретил Варвару.
— Здравствуй, радость моя, — сказала она, играя в улыбке глазами и губами. — Я уж и не чаяла, что увижу тебя. Жив?
— Жив, как видишь, — ответил Вербин. — Работы много, — добавил он, испытывая неловкость.
— Работы… — повторила она протяжно, подняв брови, и усмехнулась со значением. — Не по знанью знакомство — чай с чесноком. — И неожиданно спросила: — Ты хоть вспоминаешь шалашик наш аль забыл?
— Не забыл.
— И на том спасибо. Отчего ж не заладилось у нас, Алеша? Не понравилась я тебе?
— Что ты, занят я, Родионов уехал, я пока за него, ты знаешь, наверное…
— Знаю я, знаю, все я знаю, Алеша, — сказала она с улыбкой, в которой грусти было больше, чем веселья. — Хороша Маша, да не наша. — Лицо ее стало вдруг озабоченным. — На деревне болтают о тебе плохо. Будто к Аглае на выучку ходишь.
— Неужели верят? — засмеялся Вербин.
— Это тебе не город, Алеша, там соседи на одной лестнице живут и друг дружку не знают. У нас всему верят. Поостережись. Где дерево подрубят, на ту сторону оно и валится.
— Так ведь вы сами к ней ходите, — сказал Вербин.
— Верно. Коли нужда есть. А так-то у нас ее не любят, стерегутся. Дом у нее в деревне, а живет вроде на отшибе. Иной раз даже жалко: одна-одинешенька. Да жалеть ее нечего, зла больно. С собой носится, других ни в грош не ставит. Придешь к ней за помощью, она поглядит свысока да сперва тебя ногами потопчет, власть свою покажет. Боятся ее. Что угодно сотворить может. Я тебя остеречь хотела, потому как не чужой мне.
— Спасибо, Варя, — сказал он как можно искреннее. — Ты хороший человек.
— Что с того? — улыбнулась она невесело. — Пропадаю зазря. Нет мне здесь пары, Прохор, что ли? Внешность моя пропадает и душа. Любить мне, Алеша, охота — мочи нет. Ты, наверное, обо мне плохое подумал: ветрогонка какая… А я любить хочу, сердце у меня неутоленное. Кого полюблю, тому счастье большое выпадет, я б суженому своему по гроб верна была, верней меня не встретить. — Она умолкла, помолчала, глядя в сторону, потом сказала: — Уеду я отсюда. Заведу себе в городе сапоги длинные да каблуки тонкие, кого хошь поманю. Встретишь меня, пожалеешь, что упустил. Многих городских баб за пояс заткну.
— О чем речь, конечно, — улыбнулся Вербин. Он представил ее в одежде горожанок своего круга и решил, что она действительно мало кому уступит.
— Я скажу, ты не сердись, Алеша… Не будет тебе счастья, — неожиданно произнесла Варвара.
— Почему же? — Вербин почувствовал, как холод коснулся груди.
— Не любишь ты никого. Не умеешь. Надобно все сердце без оглядки отдать, а ты не можешь.
Он медленно осознавал, что так оно, пожалуй, и есть.
Варвара поигрывала стебельком, грызла его, ожидая от Вербина каких-то слов, но он ничего не сказал.
— Может, и вправду в городе встретимся, — сказала Варвара и пошла прочь.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
1. В августе заметно остудились ночи. Днем пригревало солнце, после полудня могло припечь, но уже на закате пар дыхания становился явным.
После отъезда Родионова Вербин в колонне ничего не менял, но понимал, что долго так не протянется. Вскоре его вызвал на связь управляющий трестом. Было ясно, что время упущено, лето кончается, и все же трест предложил начать работу на Марвинском болоте.
— Сейчас? — переспросил Вербин. — Надо закончить в пойме, раз уж там начали. Осень на носу.
— Правильно. Вот поэтому мы и должны на зиму иметь на Марвинском болоте хоть какой-то задел, — сказал управляющий.
— Я думаю, лучше оставить как есть. План года мы выполним в пойме. А весной…
— До весны это болото могут у нас отобрать!
— Но бросать работу в разгаре и переходить на новое место…
— А зачем бросать? — перебил его управляющий. — Не надо. Продолжайте работу в пойме. А на Марвинском болоте только начните, переведите одну-две бригады…
— Население против. Могут быть осложнения.
— А мы теперь будем умнее. Переходите медленно, тихо… не дразните гусей. Мало-помалу, без лишнего шума…
— А если пересмотрят проект?
— Мы должны опередить!
— Нас остановят.
— Это не так просто тогда. По крайней мере труднее, чем сейчас, Алексей Михайлович, в ближайшее время мы вам пришлем замену.
— Поскорее, пожалуйста, — попросил Вербин.
— Да, да, я помню, до связи, — закончил управляющий, и Вербин отдал трубку радисту.
На следующее утро Вербин отправил на Марвинское болото геодезиста и одного рабочего с рейкой. Формально он выполнял приказ, на самом деле это ничего не значило, потому что вся работа продолжалась в пойме.
После Успения, поделившего август надвое, шестнадцатого числа, когда баба Стеша разговелась с окончанием поста, ночь выдалась особенно холодной. В доме топилась печь, горячий воздух плотно заполнил горницу, нечем было дышать; Вербин набросил длинную старую кавалерийскую шинель и вышел во двор; в горло хлынул холодный воздух.
Был поздний вечер. На светлом высоком небе были видны редкие бледные звезды, неподвижный, чистый, прозрачный холод наполнил все пространство до края земли. Необычная ясность и стынь были как бы особыми признаками этой ночи: малейший звук явственно долетел издали, каждый шорох отчетливо был слышен, любой огонек был виден отовсюду, не измененный расстоянием.
Это была странная ночь. Она отличалась холодом и содержала в себе такую незамутненную даль и ясность, что приобретала особый смысл и значение и как бы заведомо предназначалась чему-то. Ночь уже не могла быть обычной ночью, это был чей-то умысел.
Вербин увидел, как в темном окне соседнего дома возник тусклый колеблющийся свет. Держа свечу, в окне появилась Аглая; какое-то время она неподвижно стояла, невидяще глядя наружу, потом вслепую поманила кого-то рукой. Вербин понял, она зовет его. Она не могла его видеть, он понимал, и все же она позвала, будто твердо знала, что он здесь стоит.
Аглая встретила его в дверях, посветила ему и закрыла за ним дверь на засов. Даже при свече было видно, как запали ее глаза, как побледнело и заострилось лицо. В тишине было слышно ее хриплое дыхание.
Она ничего не спросила, даже не упрекнула его за долгое отсутствие.
— Времени нет, — сказала она и как бы отвергла все лишнее. — Подними, — она указала на крышку стоявшего у стены сундука.
Вербин поднял тяжелую крышку, увидел сложенное стопкой чистое белье, несколько старых тетрадей и книг.
— Это тебе, после посмотришь, — произнесла она с одышкой. — Мало у нас времени, надобно больше, а ты и раньше не больно усердствовал. Да ладно, теперь словами не поможешь. — Жестом она усадила его на скамью. — Запомни: силу свою употреблять можно каждую ночь, а лучше с пятницы на субботу, как сегодня. Да браться надо с желанием, всем сердцем, с жаром, а не то не получится. Смотри, кладу терлич, руту, шалфей, — горстями она стала брать со стола травы и бросать в горшок с водой. — Поставь на огонь, пусть закипят.
Слабое пламя свечи освещало стол с разложенными на нем пучками трав, кореньев, плошками, пузырьками, горшочками и бутылками.
— Есть три главных мази, — сказала Аглая. — Первая позволяет видеть и слышать сквозь стену и проникнуть всюду, куда ни пожелаешь, в любое место на земле. Мазь готовится из жира кошки или зайца вместе с травой прострелом. Вместо прострела можно взять другую траву из близких — вологуб, синеглазку или волчий корень — прикрыт. Туда же кладут могучник, называемый еще гусиной лапкой, а также паслен, который одни зовут вороньими ягодами, другие — сорочьими, а третьи — медвежьими, кто как. После добавляют сельдерей и сажу. Надобно натереться всему.
— Неужели пройду сквозь стену? — улыбнулся Вербин.
— Испробуй, — кратко ответила Аглая.
— Сейчас? — живо спросил он.
— Погоди, — ответила она, не принимая его веселости. — Другая мазь обращает человека в животных.
— Да ну! — засмеялся Вербин. — Сам себе кошка и собака! А в корову можно? Подоился — и назад, молоко пить! А курицей можно яйца себе нести. Ценная мазь, богатые возможности открывает!
— Третья мазь переносит по воздуху куда пожелаешь, — сказала Аглая. Было видно, она гнет свое в твердом желании довести начатое до конца.
— То есть… летать можно?
— Можно, — ответила она буднично.
— Значит, сегодня у нас с вами маленький шабашик?!
Аглая не ответила, заглянула в горшок и сказала:
— Скоро закипит, начинай…
— Что я должен делать? — с интересом спросил Вербин.
— Намажься да разотрись как следует. — Аглая подала пузырек с мазью.
Его съедало любопытство. Он, как ребенок, испытывал нетерпение и жгучее желание поскорее узнать, что будет дальше, он и на секунду не терял ощущения игры, — убежденность Аглаи в том, что все будет, как она говорит, занимала его, и он с острым любопытством ждал, чем это кончится.