Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 82)

Теряясь в догадках, Вербин в тишине прошел сквозь толпу и направился к дому. Навстречу с большим старым чемоданом вышел Родионов, за ним, вытирая слезы, в дверях появилась баба Стеша, притулилась к дверному косяку.

— Что случилось? — спросил Вербин.

— Уезжаю, — с грустью ответил Родионов.

— Куда?

— Укатали сивку, — как бы не слыша, криво усмехнулся Родионов и поставил чемодан.

— Вы мне толком объясните, — с некоторым раздражением попросил Вербин, — что стряслось?

— Отстранили. Теперь от вас зависит. — Он вздохнул и добавил: — Командуйте пока.

— Да, но… как же… а вы? — с трудом собирался с мыслями Вербин.

— В трест переводят, — едко улыбнулся Родионов и со значением поднял брови. — На повышение иду.

— Да-а… — протянул Вербин. Он сразу все понял: в тресте нашли выход.

— Только я не пойду, — неожиданно заявил Родионов.

— А куда же?

— Россия большая, работы хватает. Но что я вам скажу… — Он внезапно умолк, прищурился и посмотрел Вербину в лицо. Потом сказал тихо, так, чтобы не слышали вокруг: — Помните, что нам лесник говорил? «Не отстоите — брошу все, уеду». Помнишь? — настойчиво, в некоторой запальчивости повторил он. — Я тебе скажу… Нельзя, чтобы после человека пустошь оставалась, ты это знай.

Он замолчал. В тишине неподвижно стояла вокруг толпа, Родионов, хмурясь, озирался, все молчали; в окне соседнего дома Вербин заметил Аглаю, она неподвижно наблюдала за происходящим.

Родионов стоял возле старого, потертого, неуклюжего чемодана, низкорослый, лысоватый, в мятом дешевом костюме — все в нем было неказисто и провинциально.

— А теперь что ж… теперь… — Родионов нерешительно и как-то обескураженно развел руками. — Передали, вы за начальника. Скоро замену пришлют. — В замешательстве он поднял чемодан и направился к машине.

— Прощай, Петрович, — сказал в толпе кто-то из мужчин.

Женщины открыто плакали. Заработал мотор, толпа заволновалась, плач усилился, какая-то старуха громко заголосила, вездеход тронулся с места и поехал по улице.

5. С отъездом Родионова выбираться в лес удавалось редко, Вербин почти все время проводил в колонне. Он вставал рано утром и приходил поздним вечером, когда хозяйка уже спала. Впрочем, он не знал, спит она или просто беззвучно лежит в темноте, вслушиваясь в шорохи и скрипы старого дома.

После отъезда Родионова баба Стеша не находила себе места. Она неприкаянно бродила по дому, прислушивалась, неподвижно смотрела в окна, будто ждала кого-то. Глаза ее потускнели, живость исчезла и бесцветным стал голос. Правда, она почти не говорила. Лишь однажды спросила, не обидит ли он их с болотом.

Этот вопрос он видел в глазах у многих. Все жители смотрели на него вопрошающе, он ловил взгляды, угадывал их со стороны и чувствовал спиной, когда ему смотрели вслед. Вся деревня в тревоге, напряженно следила за ним, порой ему казалось, что и дома застыли в молчаливом, неподвижном внимании и не отрываясь стерегут любое его движение. Все ждали, что станет с Марвинским болотом.

Работа в пойме шла, как прежде, по сетевому графику, составленному Родионовым. Порядок выглядел незыблемым и как бы заведенным на века. Вербин подумал, что самое лучшее, что он может сделать, — это не появляться здесь вовсе, по крайней мере не мозолить глаза.

Однажды на одном из участков в пойме, где работа уже подходила к концу, Вербин встретил председателя колхоза.

Вместе с агрономом и главным инженером тот расхаживал по участку, прикидывая, что где сажать и сколько понадобится труб, чтобы из реки качать воду для полива.

— У меня новость, Алексей Михайлович, — сказал председатель колхоза. — Получили весточку из Москвы, от нашего ходока. Записался на прием, что тоже труда немалого стоило. Положит на стол наши доводы. Так что, видите, мы не дремлем. Я считаю, новость хорошая.

— Для кого? — насмешливо поинтересовался Вербин.

— Как? — не понял председатель. — Для всех. Я считаю, вы наш союзник…

— Я не союзник и не противник. Я врио, временно исполняющий обязанности.

— Алексей Михайлович, вы ж посмотрите, какая выгода! Река в сохранности, лес цел, у нас земли прибавилось!.. И вы с планом.

— Насчет нас — вопрос. Мы могли бы намного перекрыть. Скоро в этой излучине заканчиваем, придется всю технику на другую перегонять. Еще неизвестно, как трест решит.

Председатель колхоза хмуро пожевал губы, подумал и решительно взглянул Вербину в лицо.

— Алексей Михайлович, позвольте задать вопрос напрямик. Если до разбирательства в Москве вам прикажут взяться за Марвинское болото, как вы поступите?

Вербин подумал и спокойно ответил:

— Я не думаю, что сейчас поступит такой приказ. Время упущено — август. Начинать к зиме… — он с сомнением покачал головой. — Вряд ли…

— С треста станет начать, — вмешался агроном. — Дабы всем потом заявить: поздно! Мол, где вы раньше были? Для вашего треста Марвинское болото лакомый кусок, лет пять — семь план за всю область может давать.

— Алексей Михайлович, вы не ответили, — напомнил председатель колхоза.

Вербин постоял молча, потом отступил, неопределенно пожал плечами и как бы в раздумье прошелся вперед и назад; все молча следили за ним. Он походил, будто собираясь с мыслями, потом отошел еще раз, но уже не вернулся и лишь обернулся издали.

— Я думаю, скоро приедет новый начальник колонны, — сказал он, повысив голос, чтобы все его слышали, и медленно пошел в сторону луга.

Он пересек луг, миновал опушку и вошел в лес. Какое-то время за деревьями просматривалось открытое светлое пространство, потом деревья сошлись, стали тесниться, пока не сомкнулись плотно; трудно было поверить, что поблизости просторно открыта даль. Вокруг вздымался старый сумрачный лес. Мощные стволы, как колонны, поднимались высоко вверх, где кроны образовывали прочную кровлю. У подножья стволов густо кипел подлесок, в другом месте он сам считался бы лесом, здесь же над ним еще оставалось высокое тенистое пространство, за которым далеко наверху, почти в поднебесье, сквозь листья брезжил солнечный свет.

Лес был наполнен приглушенным шумом. Вербин приложил ухо к дереву — из ствола доносился едва слышный гул. Стоило отнять ухо, гул исчезал. По отдельности деревьев не было слышно, но все вместе они наполняли лес тихим гулом, который сливался с шелестом листьев, скрипом веток, шуршанием кустов в общий, похожий на ровное дыхание шум. Это и было дыхание леса, в спокойном ожидании он наблюдал за стоящим у его ног человеком.

Вербин внимательно осмотрелся. Он почувствовал исходящее из окрестных зарослей внимание; чей-то пристальный взгляд держался на нем ощутимо, как прикосновение, — не понять только, чей и откуда.

Вербин прислонился спиной к дереву и взглядом стал ощупывать пространство перед собой. Потом он обошел дерево и то же проделал с другой стороны. Но кругом было тихо, спокойно, ничего подозрительного он не заметил.

Он отправился дальше, но чувство, что за ним тайком наблюдают, не покидало его; время от времени он внезапно на ходу оборачивался и окидывал взглядом лес. Должно быть, со стороны это выглядело комично и странно, он напоминал мальчика, который один, сам с собой, играет в казаки-разбойники.

Вербин приблизился к лесному кордону. Он подкрался к кусту, за которым скрывался и прежде, и осторожно выглянул: Даша сидела к нему спиной, нанизывала иголкой грибы на нитку. Работая, она напевала без слов, чистый голос плыл по лесу.

Вербин стоял и слушал. Что-то знакомое обозначилось в памяти — пела когда-то женщина в летнем лесу, но так далеко и давно, что не открылось явно. Она проступила едва, лицо смутно брезжило в прошлом: голос, звучащий сейчас в лесу, приблизил ее, она существовала — но где, когда? — память его напряглась. Он застыл, пытаясь поймать черты в фокус, навести резкость, вот-вот, последнее усилие — размытое пятно постепенно оформлялось в образ; Вербин напрягся так, что окостенел: казалось, еще секунда — он увидит ее отчетливо. В это время голос Даши умолк — лицо женщины померкло и исчезло. Он не вспомнил ее.

— Что с тобой? — Даша стояла перед ним и удивленно смотрела ему в лицо.

— Ты пела, я слушал. — Вербин очнулся и пришел в себя. — Мне показалось, я уже слышал когда-то.

— Непогода будет, — сказала Даша. — Зяблик подолгу стонет. Туман утром вверх поднялся, после него пар от леса шел, тоже к ненастью. — Она посмотрела вокруг. — Кончается лето…

— Грустно… — улыбнулся Вербин. Его вдруг остро потянуло в город, на улицы, в толчею.

— Намедни отец об отъезде разговор вел.

— Почему? — озабоченно спросил Вербин.

— Тревога его одолела. Как Родионов уехал, сам не свой стал.

— Я пока есть, ничего не изменилось.

— Я сказала ему…

— А он?

Она помолчала и вздохнула:

— Он Родионову очень верил.

Молча они брели по лесу. Расходящиеся лучи света прорезали сверху вниз тенистое пространство и косо падали на землю. Вербин посмотрел вверх: высоко над головой в просветах между листьями играло солнце.

Одинокий желтый лист размашистыми зигзагами стриг воздух. Вербин следил за ним, не спуская глаз. Иногда казалось, лист не падает, даже взмывает вверх: он действительно поднимался, но потом замирал и круто скользил вниз; это было безнадежное плавание, рано или поздно он должен был коснуться земли.

— Даша, но ведь это нелепо — бросить все только потому, что уехал один человек! — сказал Вербин в сердцах.