Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 81)
Вербин изобразил удивление, Маркин в ответ криво усмехнулся:
— Брось! Ваши в тресте такой пожар развели, мое начальство до сих пор не очухалось. Сам подумай: трест просит, чтобы его колонну мы проверили с пристрастием. Умоляли что-нибудь отыскать. Это как?! — Он засмеялся. — Мне наша дирекция скипидару под хвост сыпанула так, что я полетел сюда без оглядки.
— И что? — вяло спросил Вербин.
Инспектор посмотрел на него насмешливо, но и с некоторой укоризной.
— За кого ты меня держишь? Я эти ваши штуки… насквозь, как на рентгене… — Он погрозил пальцем, приблизил лицо почти вплотную и доверительно, словно по секрету, но все так же насмешливо сказал: — Черта лысого вы ему что-нибудь сделаете.
— Кому?
— Родионову. У него комар носа не подточит. А то, что в пойме начал, его дело. Ему в этом никто не указ.
— Ты напрасно думаешь, что я против него, — заметил Вербин.
— Да? — инспектор понимающе кивнул. — Мы здесь вообще ни при чем. Нас тут и не было.
Проверка длилась три дня, перед отъездом инспектор сел писать заключение. Родионов неприкаянно бродил вокруг, слонялся из угла в угол: было видно, как он мучается и томится.
Некоторое время Маркин молча писал, потом насмешливо спросил:
— Невтерпеж?
— Да уж… поджилки трясутся, — признался Родионов. — Хоть бы намекнул, что и как… А то выдерживаешь меня.
— Чего там «выдерживаешь»! Тоже мне начальник колонны! Инспекцию принимает!.. — Маркин возмущенно потряс рукой. — В других колоннах стол накроют, подарочек поднесут…
— Да неужто ты берешь?! Ведь не брал никогда!
— Мало ли что я не беру!.. А ты уважение окажи!
— Да знаю я тебя! Тебе предложи, ты еще хуже напишешь. Что было, чего не было…
— Правильно, — согласился Маркин. — Боишься?
— Боюсь.
— Это хорошо. Всех вас в страхе надо держать.
— Меня уже и так колотун бьет. Не тяни, отпусти душу на покаяние, — попросил Родионов.
— Да ладно, чего уж… прибедняется… Все в порядке, — сказал инспектор. — Твое счастье. А то всыпал бы я тебе по первое число. Ты бы у меня получил на орехи.
— Дай бог тебе здоровья, — истово сказал Родионов. — Порядок? Так и напишешь?
— Так и напишу, куда я денусь…
— Ну-у! — с какой-то угрозой помотал головой из стороны в сторону Родионов. — Меня теперь голыми руками не возьмешь.
— Во распетушился, — сказал Маркин. — А вообще ты самоубийца.
— Я знаю, — покорно согласился Родионов.
— Против своего треста прешь!
Родионов вздохнул.
— Уж больно цена велика, Семен, — сказал он кротко.
Некоторое время оба тихо сидели в задумчивой неподвижности, наконец инспектор встал.
— Поеду. Ты вот что, Николай… Дай знать, если невмоготу станет. Вместе покумекаем. Может, надумаем чего. — Он посмотрел в упор, и, хотя был серьезен, казалось, кривая насмешливая улыбка держится на длинном, костлявом смуглом лице.
4. Между тем август заметно клонился к осени. В полдень солнце еще могло припечь, с каждым днем креп запах отяжелевших листьев и трав, но в лесу уже тонко пахло грибами, по утрам долго не просыхала роса, и уже ладились к отлету кукушки, зорянки и камышовки.
В августе Вербин редко наведывался к Аглае. Встречала она его без упреков, была строга, но спокойна.
— Сила уходит, — заметила она в последний его приход и больше не вспоминала об этом. Было заметно, что она действительно ослабла, одышка усилилась, движения замедлились, и чаще, чем прежде, она застывала, чтобы перевести дух.
Медленно, часто отдыхая, она рассказывала о скрытой связи между днями недели, травами, частями человеческого тела, числами и цветом. Это было тайное знание, известное лишь редким, особым людям.
— Узнать такое не каждому выпадает, — сказала Аглая. — Многие о том помышляют, а дается редко кому. Понимай.
Она рассказала, что понедельнику принадлежит мозг человека, число два, белый цвет и растения, живущие в воде. Вторник, по ее словам, ведал желудком, красным цветом, числом три и влиял на чеснок, молочай и крапиву. Среда владела легкими, числом четыре, пестрой окраской, пролесной травой и орешником. Четверг оказывал действие на печень, ему принадлежали голубой цвет, число пять и пахучие травы — белена, мята и воловий язык, или красный корень…
Она перебрала все дни недели. Он узнал, что всякая трава полное действие имеет в свой день, тем же отличались число и цвет: лечить хворь или напускать порчу следовало строго по правилам, помня день, цвет и число.
Как бывало уже, голос ее по мере рассказа креп, кожа розовела, дыхание становилось ровнее, а движения тверже. К ней как будто возвращались силы, должно быть, она сама возгоралась духом от своих слов и на короткое время забывала о немощи.
Сначала Вербин про себя посмеивался по привычке, но постепенно ярый огонь, разведенный в себе этой старухой, обжигал и его.
В полумраке, при свете свечи, ее лицо снова становилось похожим на маску, жесткий надтреснутый голос мутил мысли и проникал внутрь: исступление и накал в этой старухе были неподдельными, он видел. Ни в чем не принимала она участия вполсилы, частью натуры, но, слабея и берясь за дело все реже, она тем не менее тратила себя каждый раз без остатка.
Постепенно Аглая впадала в транс: прикрыв глаза и раскачиваясь, она плела завораживающую вязь слов, — стоило труда не раскачиваться вместе с ней. Да и вообще трудно было удержаться, чтобы не закрыть глаза и не погрузиться в забытье.
Каждая часть растения имела сообразность в неделе: плод соответствовал четвергу, семя и кора — среде, цветы — пятнице, корень — субботе, крона — вторнику, листья — понедельнику…
Растение уподоблялось человеческому телу: плод оказывал действие на печень, семя и кора — на легкие, цветы — на половые органы, корень — на селезенку, листья — на мозг… Сила действия зависела от дня недели.
Сначала для Вербина то была редкая игра, театр, причудливая забава, нелепица, но постепенно он терял спасительную снисходительность, забывал себя и погружался в действие: он начинал понимать закон, по которому человек жил тогда, когда был частью природы.
Аглая не говорила — вещала:
— Ежели сердце и левую ногу совы положить на спящего, то он, не проснувшись, скажет все, что собирался делать, и ответит на все вопросы. — При свете свечи Аглая сама напоминала такого спящего, который сквозь сон ведет рассказ. — Тот, кто съест горячее сердце угря, получит умение указывать будущее. Ежели носить на груди голову коршуна, то будешь люб женщинам.
Когда Вербин вернулся домой, баба Стеша спала. Он тихо разделся, лег и долго не мог уснуть. Сон не шел. Голова была воспалена, он ворочался, но возбуждение не утихало. Над Аглаей можно было посмеиваться, но ее неукротимость и огонь внушали безотчетное уважение. Этот огонь не был добрым и не грел человека, но лютый внутренний жар Аглаи сжигал покой того, кто оказывался поблизости.
Среди ночи Вербин услышал, как хозяйка встала. Она подошла к нему в длинной белой полотняной рубахе и положила ему на лоб сухие, теплые руки.
— Измаялся, бедолага, — сказала она тихо. — Ах ты голубь мой, вишь, будоражит людей, окаянная. Вон она что с тобой сделала, не угомонишься никак. Щас, милый, я тебе покой дам. — Она вышла, вернулась с куском хлеба и солонкой и забормотала едва слышно: — Воскресенье с понедельником, вторник со средой, четверг с пятницей, а тебе, суббота, дружки нет, вот тебе хлеб-соль, а мне дай ясный сон. — Баба Стеша макнула хлеб в солонку, положила его в изголовье и легким движением пальцев стала оглаживать голову Вербина; он почувствовал, как пропадает возбуждение, мысли улеглись и появилась сонливость.
Позже его сморил сон, баба Стеша перекрестила Вербина и ушла едва слышно, как и появилась.
Август случился богатым на ягоды. Даша не раз угощала Вербина свежей костяникой, настаивала квас или выдерживала в сахаре: по ее словам, костяника улучшала кровь и помогала при простудах. Вербин нередко и сам набирал на ходу полные горсти ягод — кусты костяники ярко горели по всему лесу.
Несколько раз Даша и Вербин отправлялись за ежевикой, ее колючие заросли густо выстилали склоны оврагов и берега ручьев. Даша называла ежевику ожиной, сушила ее на зиму и варила из нее варенье. Вербин после ежевики ходил исцарапанным, кусты напоминали колючую проволоку, стебли по всей длине были усыпаны шипами. Даша быстро рвала сизые ягоды, ее ловкие пальцы проворно сновали среди игл, Вербин то и дело накалывал руки.
Иногда они проводили в лесу день напролет, после отъезда инспектора Вербин не следил за ходом работ. Колонна работала в пойме, трест молчал, Вербин решил, что все уже смирились и оставили Родионова в покое. Но, оказалось, это было затишье перед грозой.
В один из дней Вербин возвращался из леса домой и вдруг обнаружил, что не слышит привычного гула моторов, в пойме на берегу реки было безлюдно и тихо. Еще издали он заметил скопление людей вокруг дома, в груди холодком заныло недоброе предчувствие.
На улице в густой толпе стоял вездеход. Все молчали, женщины вытирали глаза, обстановка напоминала похороны. Вербин увидел хмурые лица, растерянно озирался по сторонам Федька, потупившись, озабоченно думал о чем-то тучный председатель колхоза, и даже пьяница забулдыга Прохор морщился и кривился, как бы печалясь со всеми.
Вербин приблизился и сразу привлек общее внимание. Все повернулись к нему, одни вопросительно, даже с любопытством, некоторые явно ждали от него чего-то и смотрели с непонятной надеждой, другие, было видно, не ждали ничего хорошего, их лица выражали неприязнь.