Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 80)

Несколько дней его никто не трогал. Лето обещало хороший урожай — обильно выпадала ранняя роса, гремели частые грозы, а в радугах преобладали зеленый и желтый цвета, красного было мало: зеленый сулил урожай пшеницы, желтый — ячменя, красный же предвещал засуху.

Даша сказала, что сухой туман во время цветения к плохому наливу, воздух, подернутый серой мглой, обещает ржу на злаки. К счастью, плохих признаков не было, даже звезд прошлой осенью выдалось мало — обилие их сулит неурожай.

— Как ты запоминаешь? — удивлялся Вербин.

— Да я и не запоминаю вовсе, — смеялась Даша. — Я это всегда знала, сколько помню себя. Ты-то машины знаешь?

— Я учился, экзамены сдавал, на лекции ходил…

— Так-то! Ну, а я просто жила.

Она закончила в деревне восьмилетнюю школу и никуда не поехала, осталась с отцом. Она любила читать, в деревне имелась библиотека, в которой она брала книги, Вербин удивился, когда они заговорили о прочитанном, — лишний раз он убедился, насколько безошибочно у нее природное чутье: она сразу угадывала неправду.

Итак, кончился июль, начался август, среди зелени вспыхнули яркие красные пятна рябины и бузины, поспели костяника и ежевика, а в сухих сосняках подходила брусника.

В начале недели Родионову сообщили, что из колонны, работавшей в соседнем районе, приедет инспектор технического надзора. В механизированных колоннах инспектор представлял генерального подрядчика, дирекцию мелиоративных работ, следившую за соблюдением проекта.

— Это вам я обязан? — с горечью спросил Родионов у Вербина.

— Разве он никогда не приезжал?

— Приезжал. Но сейчас уж больно к месту.

— По правилам инспектор должен находиться в колонне постоянно.

— По правилам нельзя трогать верховые болота.

— Когда-то он должен наведаться…

— А сейчас с вашей помощью.

— А вы что, боитесь?

— Нет, но все же… Представляю, какие у него указания. Стереть нас в порошок.

— С чего вы взяли?

— Взял… Его, наверное, так накачали… — Неожиданно Родионов хмуро спросил: — Решили чужими руками?

— Что я решил?! — Вербин почувствовал раздражение.

— Вроде и рук не мараете, и не ссоритесь ни с кем… Чисто, благородно… Ловко!

— Что вы говорите!

— А то! Уж лучше бы вы против нас в открытую шли! По крайней мере полная ясность.

— Если бы я шел против вас, как вы говорите, колонна давно работала бы на Марвинском болоте!

Родионов неожиданно успокоился, глянул насмешливо и сказал:

— А для этого вы слишком умны. И специалист толковый. Вы отлично понимаете, что работать там — во вред. Рано или поздно спросят. Это раз. Но дело не в этом, вы человек не трусливый и не боитесь. Вам самому участвовать в этом неохота. Не хотите — и все тут. Да только слово свое сказать, а уж тем более за правду стоять — вам это тоже ни к чему. Не нужны вам приключения. Ведь правда? — Родионов посмотрел с понимающей улыбкой и добавил: — А поскольку давят на вас и вам в тресте работать, вы и придумали технадзор. Вроде бы и не вы, и законно, и все довольны… А?!

Вербин поморщился и медленно, с досадой сказал:

— Если б вы знали, как мне надоели все оракулы. Вещают, вещают… По горло сыт. Вы сами подумайте. Если инспекция у вас что-то обнаружит — поделом! Туда вам и дорога. Так?

— Так, — согласился Родионов.

— А если у вас все чисто и это отметят, для вас же польза. Лишний козырь. Да и время, пока разбираются, идет. И это вам на руку. Разве не так?

Родионов не ответил, только смотрел с каким-то прищуром, и казалось, глаза его странно освещены изнутри — то ли восторгом, то ли ненавистью.

— Молчу и немею, — признался он после долгой паузы. — Я эту науку в целый век не пройду. — Он умолк и лишь качал головой. — Это ж надо так уметь! Как захотите, так и повернете. Никогда не постигну. — Он сокрушенно вздохнул и заметил с почтением: — Вам бы в ООН работать, переговоры международные вести…

— Предлагали, — вяло ответил Вербин.

— Ну и что? — с живым интересом взглянул на него Родионов.

— Отказался.

— Почему?

— Сказал: «В колонну к Родионову поеду».

Родионов кротко опустил голову, слегка поклонился и развел руки в стороны, как бы признавая полное превосходство собеседника.

В последние дни Вербин рано вставал, поздно ложился и редко приходил домой: шел Успенский пост, хозяйка строго говела и почти не готовила. Она не позволяла себе ничего скоромного, даже кашу варила без молока, на одной воде, а поскольку растительного масла в магазине не было, она ела без заправки.

Казалось, она усохла еще больше, ее немощное тело бесшумно передвигалось по дому, как тень. Баба Стеша временами исчезала в полумраке, и старый дом только скрипами и шорохами выдавал ее бесплотное присутствие. Лишь иногда Вербин встречал идущий из полумрака вопрошающий взгляд, в глазах хозяйки жила тревога: Стеша знала, что он бывает у Аглаи.

Баба Стеша помогала односельчанам, лечила от болезней, заговаривала зубы и кровь, сводила чирьи и ячмени, но сердце ее изо дня в день болело о нем, Вербин чувствовал.

Подумать только — она до сих пор не отвернулась от него! Он ходил к Аглае, Стеша знала, но не отвергла, не оставила его своей заботой. Сколько ни остерегала она постояльца, сколько ни указывала опасность, он не внял, лишь посмеивался в ответ и беспечно шел туда, где душе грозила погибель. И все же хозяйка по-прежнему и неизменно тревожилась за него.

По привычному людскому пониманию ей давно уже следовало махнуть на него рукой, даже рассердиться за непонимание и глухоту, однако она продолжала его жалеть. Не могла она в досаде или гордости отринуть человека, бросить на произвол судьбы — даже того, кто пренебрег ею. Как невычерпный колодец, хранила она доброту, колодец всегда был полным, опустошить или замутить его было невозможно.

Таясь в закутках дома, хозяйка как бы исчезала в полумраке, растворялась в пахнущей травами сумеречной глубине, откуда следила за происходящим, готовая в любой момент прийти на помощь; Вербин часто не видел ее, лишь понимал ее затаенное присутствие, — могло показаться, что сам дом, огромный темный рассохшийся сруб, переживший многие поколения людей, стережет еще одну судьбу.

С Дашей Вербин виделся теперь реже, но иногда среди дел, в дневной толчее, он бросал все и спешил в лес.

— Даша, ты хотела бы жить в городе? — спросил он как-то.

— Не смогу, — ответила она спокойно, точно решила для себя когда-то.

— Почему?

— Что мне там делать? Своей не стану, чужой не хочу.

— Будешь учиться…

— Ты говорил, тебя из деревни маленьким увезли, а я-то… Не приживусь. Худо, когда от своего уйдешь, а к чужому не пристанешь, так посередке и будешь толочься невесть кем всю жизнь, бельмом торчать да чужие углы отирать.

Он подумал, что она по обыкновению права, подумал и удивился — в который раз.

Вербину казалось, он существует в разных проявлениях: один — в колонне, среди машин, в запахе металла, бензина и солярки, под гул и грохот моторов, которые как бы связывали его с привычной прежней жизнью; другой — с Дашей, в лесу; третий — в почерневших от времени, пропитанных запахом трав срубах, в полумраке, бок о бок со Стешей и Аглаей… Между ипостасями не было очерченных границ, в каждом из проявлений помнились прочие, он то и дело незаметно переходил из одного в другое, в то же время они составляли одно целое — его жизнь здесь, и она разительно отличалась от того, что было с ним прежде.

3. Лето заметно шло на убыль. Дни оставались теплыми, солнце грело, но уже не жгло, полуденный зной ослаб, ночи стали темнее и удлинились.

По ночам выпадала обильная ледяная роса, и, когда появлялось солнце, весь мир умыто блестел. В низинах и на болоте зацвел тростник, а покрывшийся доверху листьями камыш выбросил метелки.

В колонне работа шла заведенным порядком, отлаженный Родионовым механизм действовал наезженно и привычно.

Вскоре приехал инспектор, жгучий брюнет с узким, костлявым смуглым лицом, на котором выделялись черные глаза и горбатый нос; нижняя челюсть инспектора была излишне велика, отчего лицо выглядело постоянно насмешливым. Но он на самом деле часто понимающе и едко ухмылялся, будто ему и впрямь был ведом особый, тайный, забавный смысл всего сущего на земле.

Было в нем нечто одесское, он выглядел веселым южным человеком, свойским, уживчивым, который не строит из всего проблем и с которым можно без труда найти общий язык.

— Ну что тут у вас? — спросил он с усмешкой, когда Вербин и Родионов пришли его встретить. — Слухи какие-то, разговоры… Что вам неймется? — Маркин сонливо, с ленцой озирался. — Легче, мужики, легче живите, — посоветовал он и стал рассказывать анекдот.

Но сразу, едва он приехал, он немедля потребовал проект и стал с таким рвением в него вникать, а потом так въедливо проверять ход работ, что само собой приходило на ум, будто весь этот пыл-жар разожгли посторонние силы. Впрочем, Маркин и не скрывал.

— Я много чего повидал, — сказал он. — Но чтобы сами на себя бочку катили, не приходилось.

Он то и дело заглядывал в проектное задание и целые дни проводил в пойме реки, где шли работы.

— Ну и как? — словно невзначай поинтересовался однажды Вербин, когда они остались вдвоем. — Есть выводы?

— Есть, есть… — как бы успокаивая его, ухмыльнулся инспектор и глянул насмешливо. — Только не делай вид, что ты здесь ни при чем.