Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 79)

Ночи они нередко проводили в старом заброшенном доме среди болот. Даша устроила на чердаке подобие жилья и приносила из дома еду, Вербин покупал продукты в магазине и тайком, пряча от посторонних глаз, относил на кордон.

В погожие дни, когда и он, и она улучали время для встречи, прибежищем им служил лес, они без труда находили укромное место среди деревьев.

Впоследствии, когда Вербин вспоминал эти дни, у него начинала кружиться голова. Очертя голову, они вместе кидались в реку, сообща плыли к другому берегу, течение несло их, бороться с ним не было сил. И он, и она забыли о времени, каждая минута была подарком свыше, божьей милостью, не знающей границ.

Но присутствовала в их существовании некая постоянная печаль: и он, и она знали про себя твердо — не за горами конец. Не было у них прошлого, не могло быть и будущего, они могли жить лишь минутой, часом, в лучшем случае — днем.

Ему нравилось, когда она рассказывала, он узнавал от нее то, о чем не имел представления.

В один из вечеров Даша привела его к маленькому круглому озеру в глубине леса. Высокие деревья стеной окружали берег, вода неподвижно отражала небо и зубчатый край леса.

— Деревенские сюда не ходят, — сказала Даша. — Боятся. Говорят, здесь водяной.

— А ты не боишься?

— Нет, — улыбнулась Даша.

Он подумал, ей действительно в лесу нечего бояться, она была здесь своя.

— Я купаюсь тут часто. Глубоко, и вода чистая… И нет никого, — объяснила она.

— Даша, ты не скучаешь одна? — спросил Вербин. Она задумалась и покачала головой.

— Нет… Если смотришь вокруг, то не скучно. Это что? — она неожиданно подняла с земли обломок валежника.

— Палка, — удивился Вербин.

— Это ветка можжевеловая, выпрямилась, видишь, к вёдру. К ненастью она дугой согнется. А вон комары-толкунцы столбом поднялись, пеньку толкут… Видишь? Тоже к погоде хорошей. А это что? — она сняла с ракитовой ветки пушинку.

— Пух… — пожал плечами Вербин.

— Вот видишь, ты не знаешь, тебе и скучно, — улыбнулась Даша. — Это семечко иван-чая летает. Помнишь цветы, крупные такие, красные, я показывала тебе? Вместо цветов теперь стручки длинные. Подсохнут, растрескаются, после пухом окутываются. На каждой пушинке семечко. Ветерок подует, они и полетят землю засевать.

Темная неподвижная вода в озере отражала светлое небо, косо отрезанное зубчатой линией еловых вершин.

— Хорошо бы одним здесь жить, — сказал Вербин.

Она посмотрела на него и улыбнулась печально.

— Ты не сможешь, — покачала она головой. — Поживешь — затоскуешь. Потянет тебя прочь так, что мочи не станет. Оттого и ко мне переменишься.

— Нет, что ты, почему… — забормотал он обескураженно.

— Я знаю, — сказала она.

Он понял, насколько она права, и умолк, чтобы не лицемерить. Где, когда, откуда получила она это знание, которое другие женщины приобретают лишь в зрелости, да и то гонят от себя и тщатся надеждой?

— Даша… — Вербин виновато поцеловал ее.

Она не ответила, осталась безучастной, но потом приняла его губы и стала отвечать — сильнее, сильнее, пока не загорелась сама.

Они встретились, на этот раз боль была еще острее и слаще, в ней присутствовал какой-то озноб, хворь, точно в лихорадке они поскорее хотели все забыть.

Позже они лежали без сил, забыв о времени. Неожиданно Даша поднялась, через голову стянула платье и направилась в воду. Не оборачиваясь она медленно шла вперед, тело ее ярко белело над темной водой; Вербин пораженно смотрел вслед. Подняв руки, Даша на ходу подколола волосы кверху.

Обнаженная женщина шла по мелкой воде, и казалось, она не погружается в нее, а лишь касается поверхности; только слабый плеск сопровождал движение. Чудесная тонкая фигура мнилась порождением леса или озера, причудливым отливом вечернего света, странной формой тумана, немыслимым сгустком озерной испарины: нельзя было поверить, что это человек из плоти и крови.

Даша легко и плавно шла по мелководью; у нее было гибкое, сильное тело, привычное к ходьбе и физической работе.

Это можно было понять: дома она вела хозяйство, ей приходилось косить траву, ворошить, копнить и скирдовать сено, часто она ходила с ношей, рубила дрова, копала огород, помогала отцу валить и распиливать в лесу сухостой, а кроме того, она запрягала и распрягала лошадь, ездила верхом и доила корову; она умело обращалась с топором, пилой, граблями, вилами, косой, лопатой, жизнь в лесу, на отшибе, приучила много ходить, а кроме того, Даша любила плавать и часто улучала время, чтобы сбегать на реку или к озеру.

В еде большого разносола у них не было, но в доме всегда имелись молоко, мед, творог, грибы и лесные ягоды; хлеб они покупали, но иногда, особенно зимой, Даша месила и заквашивала в маленькой кадке тесто и сама выпекала пышные круглые хлебы, от которых по всему дому шел вкусный, вызывающий слюну дух. Печь хлеб Даша научилась у покойной матери, она знала, каких трав нужно подмешать в тесто, чтобы придать хлебу нужный вкус и запах; этот секрет издавна знали женщины их рода, в сундуке до сих пор хранилась ветхая тетрадь, в которой было записано, сколько и чего класть.

Даша неожиданно поплыла, держа голову высоко над водой, — переплыла озеро и исчезла среди деревьев на другом берегу. Вербин не знал, что и думать. Было похоже, она отказалась от всего, что связывало ее с людьми и ушла в лес, чтобы жить вольно, как птица или зверь. Это был странный сон, бред, несуразность…

Ее долго не было. Вербин почувствовал тревогу и готов был кричать или плыть следом. Она появилась так же неожиданно, как исчезла: в зарослях на другом берегу возникло светлое размытое пятно, стало приближаться, и вскоре из него прорезалась женская фигура, которая с каждым шагом становилась все более явной. Даша поплыла назад.

Она спокойно плыла по темной застывшей воде, до него доносился едва слышный плеск. Даша приблизилась, Вербин увидел, что она плывет, держа во рту веточки с желтыми, похожими на янтарь ягодами.

Даша доплыла до мелководья, поднялась и теперь снова шла в полный рост. Она шла открыто, без стеснения, на ходу отколола волосы, они упали и свободно разметались по спине и плечам; Вербин смотрел, как она идет, в ней было что-то от лесного животного, прекрасная звериная плавность, полная свобода, никакой скованности.

Даша протянула ему веточки с желтой спелой морошкой, ягоды были кисло-сладкими на вкус и оставляли на губах маленькие капли сока, и он, и она медленно ели, растягивая удовольствие, но он подумал, что не стал бы плыть на другой берег ради нескольких ягод, а она не задумываясь поплыла, — захотела и тотчас поплыла, тогда как он прежде все обдумал бы и взвесил, стоит ли; это было одно из многих различий, которые существовали между ними.

И он, и она знали, что вскоре им предстоит расстаться, он не мог жить здесь, а ей не было места в его привычном существовании, они знали все наперед, хотя старались об этом не думать; но и он, и она в глубине души помнили об этом постоянно, даже в минуты страсти. Он не мог взять ее с собой и не мог остаться, она согласилась с этим заранее и принимала все как есть, без оглядки и сожаления.

В каждой их встрече присутствовала глухая, тайная горечь. Они без слов понимали неизбежное близкое расставание, не на время — навсегда, безнадежность отравляла радость встречи, точила обоих, но вместе с тем прибавляла приступам страсти особую едкую и острую силу, которой не знает благополучная любовь.

2. С половины июля погода менялась редко, стояли ясные, погожие дни. Но если случался дождь, то не пробегал мимолетно, как прежде, а заряжал надолго. Даша обыкновенно предупреждала о ненастье: осина перед дождем гудела на многие голоса, как пчелиный рой, запотевала верба, сникал вместе с листьями клевер, а спорыш-трава закрывалась и редела; на полянах и в некосях луга меркли перед непогодой цветы, смолкали кузнечики, эхо в лесу прибавляло гулкости, и волгла хранимая открыто соль.

В один из дней Вербина вызвал на связь управляющий. Разумеется, первым делом диспетчер о вызове сообщил Родионову, но когда Вербин пришел, в комнате, кроме диспетчера, никого не было.

— Алексей Михайлович, как дела? — спросил управляющий.

— Без перемен, — ответил Вербин.

— Колонна в пойме?

— В пойме.

— Родионов упирается?

— Я думаю, вряд ли он изменит позицию…

— Алексей Михайлович, в главке мне сказали, что пока проект в силе, но разговоры о его пересмотре идут. Вы понимаете, если мы успеем зацепиться на Марвинском болоте, то выбить нас оттуда будет трудно. И тем труднее, чем больше мы там освоим. Родионов это понимает. Он потому и поставил всю колонну на низинные болота. Расчет простой: пока работа идет в пойме, проект могут пересмотреть.

— Максим Иванович, формально трест не может ему помешать. Он в своем праве.

— К сожалению. Иначе мы бы его давно остановили. Сейчас он совсем от рук отбился. — Управляющий помолчал и спросил: — Он там, рядом с вами?

— Нет, — ответил Вербин, — его здесь нет.

— Алексей Михайлович… Вам на месте виднее… Что, по-вашему, нужно сделать, чтобы накинуть на него узду?

Вербин подумал и сказал:

— Юридически он неуязвим. И по работе у него все в порядке.

— А как вам кажется, даст ли что-нибудь технадзор?

— Не знаю. Я мало имел с ними дел.

— Попробуем… Я позвоню в дирекцию мелиоративных работ. В конце концов, трест лишь подрядчик, работу принимают они. Проект для них кровное дело. Вы пока оставайтесь в колонне, поможете инспекции.