Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 78)
Даже в полумраке было видно, какая у нее чистая и гладкая кожа, несмотря на духоту, от нее исходило ощущение свежести и опрятной прохлады. Вербин не удержался, поцеловал ее плечо, лотом лицо, губы, проснувшаяся страсть прервала рассказ.
Их обоих несла река. Они вместе кинулись в нее, их подхватило сильное течение, сопротивляться которому было невозможно. Поток топил их и выталкивал на поверхность, где они могли глотнуть воздуха, прежде чем снова проваливались, погружаясь с головой, они опускались на дно и вновь всплывали, возносясь на гребень волны.
Казалось, им не переплыть эту реку, другой берег не был виден — могло не хватить сердца. Умопомрачительный дух сухих трав кружил голову, забивал дыхание, путал мысли, — впрочем, какие мысли могли быть сейчас? — их подхватила последняя, самая высокая и сильная волна, взметнула вверх и изнемогающих выбросила на берег.
Не было сил шевельнуться, и, случись вдруг острая необходимость, крайняя надобность, пожар, к примеру, они сгорели бы заживо на месте.
Постепенно они пришли в себя и почувствовали голод, от которого в теле появилась легкость, а на душе стало весело, и появилась некая праздничность вокруг. Так же весело и легко они встали, покинули свое убежище, весело и легко расстались, хотя расставаться им не хотелось, но они понимали — это ненадолго: и он, и она уже испытывали нетерпение перед новой встречей.
Оставшись один, Вербин быстро направился в деревню. На ходу он запрокинул голову, у него зарябило в глазах: солнце играло в листьях, яркие, слепящие вспышки били сквозь просветы в лицо.
Снова, в который раз, ему показалось, что все это уже было когда-то, сейчас лишь повторялось прошлое — ослепительная солнечная рябь, веселый флирт света и тени, и он сам, запрокинувший голову, — было, было, не вспомнить когда. То ли было, то ли кажется.
Он вышел на косогор, сбежал вниз и резко остановился: перед ним лежал мостик, три бревна без перил, перекинутые над заросшим оврагом; снизу доносился плеск невидимого ручья.
Вербин стоял, глядя перед собой. Впереди никого не было, никто не стоял на дороге. Он почувствовал острую короткую радость и с легким сердцем пошел по мосту.
Часть четвертая
АВГУСТ
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
1. В июле стояли долгие светлые дни. Даже частые дожди не омрачали их. Короткие дожди внезапно пробегали по земле, неожиданно обрывались, и земля быстро сохла на солнцепеке.
Вечерами подолгу пылал закат, медленно догорал, но не успевал погаснуть: вечерняя заря переходила в утреннюю.
В один из дней Вербин зашел в диспетчерскую колонны. Это была казенная комната с зарешеченным окном и обитой жестью дверью, в которой имелось запираемое изнутри оконце. Комната была увешана графиками и таблицами, на столе стояли телефонные аппараты местной связи, здесь же находились две коротковолновые радиостанции — «Полоса» и «Гроза», — на ночь их убирали в металлический ящик, под замок.
— Я хочу связаться с трестом, — сказал Вербин диспетчеру, который был еще и радистом.
Диспетчер улыбнулся и показал на картонку с надписью, сделанной черной тушью: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЕН».
— Это и ко мне относится? — спросил Вербин.
— А вдруг у вас заграница на связи, — с улыбкой ответил диспетчер.
— Сообщу, как дела у нас на болоте.
— Может, это им позарез нужно…
— Вот именно, — Вербин помолчал, ожидая, но радист дверь не открыл. — Вы что, серьезно?! — удивился Вербин.
— А вы для меня посторонний, — сказал радист уже без улыбки. — Мне распоряжение начальника колонны нужно.
Вербин направился к Родионову.
— Это вы приказали не давать мне связь? — спросил он.
— А что, не дают? — с интересом воззрился на него Родионов.
— А то вы не знаете! Боитесь, как бы мимо вас не прошло?
Родионов покачал головой.
— Понимают… — сказал он одобрительно. — Я не приказывал, они сами додумались. Вдруг вы на нас капнуть хотите. — Он глянул насмешливо. — Хотите?
— Не хочу.
— Неужто вступитесь?! — Родионов сделал большие глаза.
— Нет.
— А, понимаю, — улыбнулся начальник колонны. — Ваше дело сторона. Думаете, удастся?
Вербин не ответил, лишь смотрел молча, и Родионов сказал:
— Алексей Михайлович, вы ведь специалист, каких мало! Профессионал! Вы все наперед знаете!
— Ну и что?
— Да ведь мы правы! — запальчиво сказал Родионов. — Правы! Неужели вам никогда не хотелось постоять за правое дело?!
— Я же вам не мешаю, — спокойно ответил Вербин. Родионов осекся, глянул на Вербина и даже с некоторым восхищением повертел головой.
— И как это вам удается?
— Что?
— Уходить от ответа. Научили бы. Я-то всегда как дурак: спрашивают — отвечаю: «Да!» «Нет!» Я по наивности, грешным делом, считал, рано или поздно человек «да» или «нет» сказать должен. Хоть раз в жизни. Как говорится, сколько веревку ни вить, а концу быть. Да, видно, теперь не так.
— Прикажите дать мне связь, — сказал Вербин.
— Конечно, конечно… Пожалуйста. Только, знаете, не откажите в любезности: позвольте присутствовать…
— Контроль?
— Что вы, что вы! — Родионов замахал руками. — Господь с вами!.. Поучиться хочу. Мне твердят, что я дипломат плохой. Никудышный, можно сказать. Так хоть вы, Христа ради, в науку возьмите. И не церемоньтесь со мной, не стесняйтесь… Знаете, как раньше мальчишку в ученье определяли. Колотушки, за вихры таскают… Правда, теперь уже не ухватишь особенно, — Родионов провел ладонью по редким волосам.
— Пожалуйста, — сказал Вербин. — Хотите — присутствуйте.
— Спасибо большое! — живо отозвался Родионов. Он сделал паузу, помолчал и усмехнулся криво, с каким-то сожалением, даже с печалью. — Это я пошутил. Говорите один, вам без меня свободнее будет. — Он опустил голову, уткнулся взглядом в бумаги и сразу приобрел отсутствующий вид.
Вербин направился в диспетчерскую. На этот раз радист, ни слова не говоря, впустил его, запер дверь и включил рацию.
— «Графин», «Графин», ответьте «Зурне», — сказал он в трубку, трогая ручки настройки. — «Графин»? Милочка, с тобой будут говорить. — Он отнял трубку от уха и молча протянул Вербину.
— Диспетчер? Вербин говорит…
— Слушаю вас, Алексей Михайлович, — отозвался женский голос.
— Мне нужно поговорить с управляющим.
— Он в командировке.
— Надолго?
— Не знаю. Вы подождите, я позвоню секретарю…
Некоторое время в трубке было тихо, лишь слабые шорохи, скрипы и треск напоминали о расстоянии.
— «Зурна», я «Графин», — донесся женский голос. — Алексей Михайлович, управляющего вызвали в главк. Подробностей я не знаю, но, кажется, по вашему делу.
— Хорошо. Зарегистрируйте мой вызов и дайте, если можно, главного инженера.
Он снова слышал шуршание эфира, отдаленные звуки, едва слышные голоса, слабую музыку, потом долетел голос главного инженера. Управляющего на самом деле вызвали в главк по делу о Марвинском болоте. Вербин сообщил, что решил вернуться, но сейчас ему кажется, что лучше остаться до приезда управляющего.
— Да, да! — обрадовался главный инженер. — Задержались. Я понимаю, тебе там уже невмоготу, но лучше подождать, чем потом ехать снова. Мы тебя вызовем на связь.
Итак, он оставался. Он был свободен и спокоен, никто не мог его упрекнуть, совесть его была чиста.
В июле в полную силу вошли травы: возле уреза реки, там, где над обрывом носились ласточки, огоньками горел дербенник, а но заводям расцветали стрелолист, белокрыльник и сусак…
Время исчезло. Его не стало, был один день, не имевший начала и конца, пропали недели, — был один день, называемый июль, длинный погожий день, в котором остановилось время.
И все же, хотя дни тянулись долго и медленно, Вербин не успел оглянуться, как июль отошел.
На людях они вместе не показывались, встречались в лесу. И он, многоопытный горожанин, с мальчишеским нетерпением ждал встреч с деревенской девушкой, выросшей в глуши громадного леса.
С Дашей было легко. Она не задавала лишних вопросов и понимала, а скорее угадывала, чего не следует трогать. Не было случая, чтобы она спросила не к месту или попала впросак с ответом. Она умела молчать, но не тягостно, а легко, свободно, в этой молоденькой деревенской девушке самопроизвольно, без подсказки и как бы от рождения жило умение понимать.