Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 77)
— Бей! — сказал он с ненавистью, распрямляя плечи и подставляя грудь. — Бей, падло!
Держа руку с ножом на отлете, Вербин стоял на месте.
— Бей, гад! — Трофим двинулся вперед. — Или ты, или я! Двоим нам не жить! На, бей!.. — Он подался грудью вперед. — Кончай!
Он уже был рядом, лицо его было искажено, голос стал рыдающим.
— Бей! — повторял он с разными оттенками, то странно, просяще, со слезой в голосе, то настойчиво требовал, то молил…
Вербин взмахнул ножом, но в движении повернул руку и ударил Трофима рукояткой. Потом резким взмахом отбросил нож в кусты.
Трофим упал и не мог встать. Он лежал у кромки воды и время от времени замедленно и плавно греб руками и ногами, как будто хотел уплыть.
От удара Вербин и сам сел в воду рядом с ним. И теперь было совсем тихо.
В лесу царили безмятежность, покой, сон. Вербин испытывал странное удовлетворение, на душе было легко, как будто он решил все в своей жизни проблемы.
Собрав силы, Вербин поднялся и выволок Трофима на сухое место. Он бросил его, отошел и сел под деревом. Над головой шелестели листья. Вербин с наслаждением откинулся спиной к стволу и закрыл глаза. Век бы сидеть так, не двигаясь. Он не видел, как на открытом месте появилась тонкая женская фигура; она быстро и бесшумно приблизилась и наклонилась над ним, он почувствовал на лице осторожное прикосновение пальцев и открыл глаза.
— А, Даша… — улыбнулся он слабо.
— Я сейчас, — сказала она, гибко метнулась в сторону и принесла в ладонях воду.
— Я искал вас, — сказал Вербин, садясь прямо.
— Я знаю. — Она смочила ему лоб и голову.
Трофим зашевелился и с трудом сел. Он посидел, приходя в себя, потом повернул голову и взглянул на Дашу и Вербина. Лицо его было спокойным, взгляд безучастным. Он отвернулся, тяжело поднялся и, не глядя на них, шатаясь, медленно побрел прочь. Шум его шагов долго стихал в лесу.
Вербин неуверенно посмотрел на Дашу.
— Нет, — сказала она определенно, как о чем-то, что знала твердо. — Он сам. Не тревожьтесь, все честно.
Он продолжал молчать. Впервые так явственно предстал перед ним древний закон, жестокая правда, не зависящая от людей.
В лесу со стороны реки на открытом косогоре появились огни. Их становилось больше, они блуждающе перемещались в пространстве, плутали, сходились и расходились — издали казалось, роем кружат светлячки.
— Цвет папоротника ищут, — сказала Даша. — Пойдемте, — она взяла его за руку.
Он поднялся, разминая затекшее тело, — одежда на нем была насквозь мокрой, — и пошел за Дашей в глубину леса; огни позади затапливали открытый косогор и поляны: в лес направлялись люди с факелами.
Даша вела его заросшими оврагами, потом болотом и наконец гатью, которая вывела их на сухое место; перейдя гать, Даша отыскала в траве конец веревки и вытащила за собой на сухое место последнюю плетеную фашину: никто теперь не мог пересечь за ними топкое место. Они были на острове, окруженном со всех сторон топью.
Оглядевшись, Вербин увидел за деревьями поляну и дом и понял, что был здесь недавно. Тусклый свет держался изнутри на стеклах и был как бы ограничен ими, не проникая наружу. Среди ночи дом казался еще более таинственным. Неизбежно возникала мысль, что это не просто дом, жилье, как-то само собой разумелось, что кроется здесь некая загадка.
— Подождите, — шепнула Даша, смело поднялась на крыльцо и скрылась внутри.
Вербин остался один. Он сразу ощутил глухой ночной лес вокруг, болото, холод, одиночество. Мокрая одежда липла к телу и казалась ледяной. Пока они шли, движение, близость Даши и нервное возбуждение согревали его, вернее, он просто не чувствовал холода. Сейчас он понял, как продрог.
Он осторожно поднялся по ступенькам и заглянул в окно. При свете свечи у дощатого стола сидел немой старик, сосредоточенно разбирал пучки трав, обламывал их и раскладывал по всему столу. Знаками Даша пыталась ему объяснить что-то, но старик оставался непроницаемым и неподвижным, лишь руки его продолжали быстро и механически ломать сухую траву.
Вербина бил холодный озноб, просто зуб на зуб не попадал, Даша вышла и увидела, как он замерз.
— Озябли? — спросила она с участием. — Сейчас отогреетесь.
Она повела его вокруг дома к задней стене, по которой косо шла лестница на чердак. Они поднялись по скрипучим ступенькам. Густой травяной дух заполнял кромешную темноту, в запах можно было войти, как в воду, и погрузиться в него с головой. Даша поднялась первой, пошарила в темноте, потом в руках у нее чиркнула и загорелась спичка, высветив нежный овал лица, светлые пряди волос и огарок свечи, который она держала в другой руке.
Неверный огонек слабо осветил помещение на шаг-два вокруг: связки трав, образующие густые заросли. Узким проходом Даша повела Вербина в глубь чердака, свет огарка с трудом раздвигал темноту.
В углу на сене он увидел ватное одеяло и подушку. Даша укрепила свечу в консервной банке, расправила одеяло и взбила подушку.
— Вам обсохнуть надо. Разденьтесь и ложитесь. — Она отвернулась.
Он снял влажную одежду, лег и укрылся. Даша развесила рубаху и брюки, ладонью тронула его лоб: «Да вы весь дрожите, бедный», — она быстро наклонилась, коснулась щекой его лица и задержала губы на лбу, проверяя, как мать у ребенка, нет ли жара.
Снова, в который раз, ему вдруг показалось — это было уже когда-то: запах трав, ласковое прикосновение наклонившейся к нему женщины — все повторилось.
— Вы горите, как бы не захворать, — сказала Даша и поднялась. — Обождите, я сейчас.
Он услышал быстрые, легкие и как бы ускользающие шаги на лестнице, закрыл глаза и забылся. Волны запаха приподняли его и покачивали едва, тело сделалось бесплотным, кружилась голова. Очнулся он от слабых прикосновений. Стоя на коленях, Даша макала свернутую тряпицу в какую-то жидкость и осторожно обмывала ушибы и ссадины на его лице.
— Что это? — спросил Вербин.
— Свинцовая вода и бодяга. Я у старика взяла.
— Он здесь живет?
— Да. Здесь когда-то кордон был, лесник жил. Но давно, еще до войны. А потом дом пустой стоял, обветшал весь. Деревенские сюда не ходят, далеко, да и болото кругом. Еще говорят, место недоброе.
— А вы не боитесь?
— Нет, — она улыбнулась.
— А старик этот откуда?
— Говорят, он у нас в войну появился. Сначала где придется жил, потом здесь поселился. Сюда до сих пор никто не ходит, боятся. А у него никого нет.
— Как же он живет?
— Ягоды собирает, грибы, травы… Хозяйки ему во дворах еду оставляют, он в дом редко к кому заходит, только если доверие имеет. Я ему тоже иногда приношу, меня он не боится. Видно, был у него кто-то раньше, и говорить он мог, да вот случилось что-то… Может, его напугали в войну, он с тех пор молчит и чужих стережется. — Даша обмыла все ссадины и наложила примочки. — Потерпите, я сейчас, — сказала она ласково, потом велела перевернуться и неожиданно раскрыла его; он не успел ничего подумать, как она взяла банку с мазью и стала растирать ему спину. — Сейчас согреетесь.
Он почувствовал легкое жжение, которое разлилось по всей спине и проникло под кожу. Спустя время горело уже все тело, стало жарко, на лбу выступила испарина.
Вербин лег на спину и посмотрел Даше в лицо. Она обтирала ладони, он взял ее руку, поцеловал; Даша замерла, опустив лицо.
— Даша… — Он попытался привлечь ее к себе, но она напряглась и отстранилась. — Даша…
Она молчала и не двигалась, размышляя о чем-то, — похоже, ее одолевали сомнения, и вдруг решительно, точно кидалась в воду, она отогнула край одеяла и легла рядом.
— Даша!.. — прошептал он, задыхаясь от нежности, которая рвала грудь и теснила сердце.
— Быстрей!.. — судорога переломила ей голос.
Вербин обнял ее, зарылся лицом в шею и волосы, — мгновение она была напряжена и неподвижна, потом порывисто обхватила его, прижалась и в беспамятстве, неумело стала целовать.
Они вместе пережили мучительную боль, потом долго лежали молча, оглушенные тем, что произошло. Вербин приподнялся на локте и заглянул ей в лицо. Одинокая слеза блестела в углу ее глаза, отражая огонь свечи.
— Вот я и стала женщиной, — спокойно, но каким-то чужим, неподвижным голосом сказала она.
— Даша… — Вербин поцеловал ее — ни он, ни она не испытывали радости; только печаль, и похмелье, и глухое сожаление присутствовали в одуряющем запахе трав.
Они уснули под утро, когда горечь ослабла и они привыкли немного к той оглушительной перемене, которая случилась ночью.
Щели в крыше посветлели, донеслись первые голоса ранних птиц. Усталость сморила их, они уснули и продолжали спать, когда вовсю разгорелся день. Солнце поднялось над лесом, нагрело воздух, душный полумрак чердака под ветхой крышей был во всех направлениях пронизан тонкими горящими иглами, в которых пыльно дымился воздух.
Настал высокий, ясный, просторный солнечный полдень, они все еще спали в своем укромном укрытии — вдали от всех и втайне.
7. Они проснулись, когда солнце стояло в зените. Душный, неподвижный, дурманящий зной висел под раскаленной крышей. Запах трав от жары сгустился настолько, что настоянный на нем воздух стал тягучим и клейким, его можно было мять, как глину.
Они проснулись оттого, что нечем было дышать, проснулись и удивились друг другу, — но легко, без удручающей тяжести похмелья.
Чердак вокруг был густо увешан вениками и пучками сухих трав, связками кореньев, от запаха кружилась голова. Здесь висели березовые почки, покрытые матовыми чешуйками и пахнущие смолистым бальзамом, листья вахты-травы, длинные жесткие стебли полевого хвоща, сильно и приятно пахнущий чебрец с длинными узкими листьями и маленькими сине-красными цветочками, желтые ароматные метелки бессмертника, желто-зеленые шишки хмеля, ветки череды, трава горицвет с узкими, похожими на укроп листьями и крупными золотистыми цветами, иван-да-марья, запах которой был слаб и нежен, ветки похожей на бруснику толокнянки, серая войлочная трава сушеница, корзинки пижмы, длинные стебельки пастушьей сумки с желтовато-белыми цветами, корни дягиля, лапчатки, называемой еще талганом или вязилем, чемерицы, девятисила… Даша называла ему все растения, которые росли в здешнем лесу и окрестных лугах.