Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 68)

— Другим могу, себе нет, — ответила она строго.

— Лечиться надо.

— Лечись не лечись, срок выходит, — горько усмехнулась старуха.

— Какой срок?

— Отпущенный. — Она помолчала хмуро. — Конец чую.

— Есть лекарства, вы еще можете…

— Не мельтешись, я все знаю, — остановила его старуха, и он понял: что бы он ни сказал, словам его не будет веры.

4. Каждый вечер теперь, когда заходило солнце, он отправлялся в соседний дом. Баба Аглая спокойно встречала его и сразу приступала к делу: последовательно и серьезна она рассказывала, что знала. Когда он пытался отвлечься, она строго останавливала его:

— Делу время. Я слабею день ото дня, не поспеть.

Он не вникал в смысл этих слов, только однажды баба Стеша заметила горько:

— Эх, Михалыч, она учит тебя, дело свое передает, видно, помирать собралась. Ты думаешь, свой интерес имеешь, а это она тебя выбрала. Тебе кажется, грамотой своей, да умом, да ученостью оборонишься, стороной пройдешь, да смотри, встрянешь — увязнешь, сам не заметишь. Лучше бы тебе остеречься.

Он выслушал ее, подавив улыбку, не мог же он принимать или даже думать об этом серьезно. Он забавлялся, слушая снисходительно обеих старух, но и ту, и другую он слушал с серьезным видом, чтобы не потерять их доверия.

Баба Аглая показала ему, как гадают по воде и по воску, — лила жидкий воск в холодную воду, рассматривая образующиеся сгустки и толкуя их как изображения; этот способ был схож с другим, по ниткам, когда их сучили, а потом опускали в тарелку с водой, или напоминал гадание по яйцу: свежее яйцо осторожно выпускали в стакан с водой и, дав отстояться, по белку определяли изображение.

Он узнал и другие способы гадания: по топору, на решете, ключом, петухом, луковицами, башмаком, на поленьях, по зеркалу, полотенцем, на питье, в бане, в овине, по лошадям, по курице, по лаю собак, на гребенке, по следу, по тени, по лучине, на бобах, по чаю, на кофейной гуще, по кольцу — и даже по снегу: вечером девушка должна была лечь навзничь в тулупе на снег, а утром разглядеть отпечаток. Если место оставалось гладким, то муж будет смирный и ласковый, а если иссечено, то муж попадется вздорный и драчливый.

Когда к бабе Аглае приходили посетители, она сажала Вербина в чулан, откуда он мог слышать и даже видеть украдкой, сквозь щель. Чаще всего являлись девушки с любовными огорчениями, баба Аглая выслушивала внимательно и предлагала средство. Самое сильное действие имела кожица со лба жеребенка, ее надо было высушить в глазурованном горшке в печи и носить при себе, а если в пятницу подмешать ее в истолченном виде в пищу избранной особе, то действие должно было стать наиболее сильным.

Верным средством считалось также пустить в пятницу себе кровь, смешать ее с заячьим мясом или печенью голубя, смесь высушить, истолочь, а порошок подмешать предмету чувств в пищу.

Он слушал, смотрел и невольно улыбался, когда баба Аглая не могла его видеть. При ней он остерегался выказывать свое отношение, лицо его оставалось серьезным.

Первые дни баба Стеша молчала и чего-то ждала. Ее глаза, губы, лицо, даже спина выражали неодобрение, но по какой-то причине она удерживалась от слов. Может быть, она надеялась, что постояльцу надоест или он сам почувствует опасность. Но он каждый день, едва заходило солнце, отправлялся в соседний дом. В конце первой недели она сама обратилась к нему:

— Перенимаешь? Учит она тебя?

— Беседуем, интересно… — ответил он, улыбаясь.

— Учит, — кивнула она утвердительно и посмотрела на него с горечью. — А ты… как дитя малое, идешь, куда ведут. Она тебя от людей уводит. Грамотен, а неразумен. Это ведь незаметно, мало-помалу. Вроде интерес и беды пока большой нет, а ты сам не заметишь, как людям чужим станешь. Коготок увяз — всей птичке пропасть. Враг-то — он так и стережет, кого увести. — Она помолчала, потом сказала скорбно, но твердо: — Не могу я сложа руки сидеть, ты уж не обессудь, батюшка. Даром, что учен, а пути не видишь. Как в лесу глухом. А потом обернешься, ан поздно, назад дороги-то и нет. Душа у человека одна, беречь надобно. Враг хитрый, сам не поймешь, как себя потеряешь.

Для нее то, что он ходит в соседний дом, было настоящим горем. Он слушал ее снисходительно, как взрослый ребенка, хоть и скрывал улыбку, чтобы не обижать зря.

— Ничего, баба Стеша, не волнуйтесь, все будет в порядке, — попытался он ее успокоить, но, видно, без успеха: она ему больше не доверяла.

Однажды он обнаружил в одежде маленькую свернутую тряпицу, зашитую укромно в швы, от которой пахло травами.

— Баба Стеша, что это? — спросил Вербин.

Она посмотрела на него с явным сомнением — стоит ли говорить? — потом ответила все же:

— Крапива, чернобыльник, плакун…

Он стал ее расспрашивать, она нехотя отвечала, что травы эти охраняют человека от ведьм, особенно чернобыльник.

Важно было иметь их при себе всякий день, но пуще всего восемнадцатого января по старому стилю, тридцать первого по новому, в праздник всех ведьм. Хозяйка сказала, что на шабаше ведьмы поют четыре песни, знающие их могли приобрести богатство. Перед шабашем, сказала она, ведьмы варят в горшке известные травы, обыкновенно шалфей, руту, терлич — последний для превращения в животных.

— Баба Стеша, неужели вы верите? — спросил он с улыбкой.

— Я знаю, — ответила она, — потому и тревожусь.

Она снова повторила ему, что ведьмы, не передавшие своего умения кому-нибудь из людей, после смерти встают по ночам и бродят в поисках спящих живых людей, у которых они пьют кровь.

Итак, она вшила в швы его одежды крапиву, чернобыльник и плакун. Она объяснила, что трава прикрыт охраняет молодых на свадьбах, плакун и папоротник смиряют нечистую силу, одолень-трава развеивает зло и чары, а трава дрема наводит вещие сны.

С этого дня она подробно и с пристрастием расспрашивала его обо всем, что он слышал и видел в доме Аглаи. Он уходил туда на закате, возвращался поздним вечером и рассказывал обо всем.

Стоило ей узнать, что Аглая строит кому-то козни, баба Стеша тут же бралась за дело. Оттого она и расспрашивала подробно, чтобы знать, чем перебить. Против заговоров у нее были свои заговоры, против чужих трав — свои, собранные, как и должно, на Ивана Купала между заутреней и обедней с молитвой; рвать их следовало человеку без одежды, как родился, да одному, чтобы поблизости никого не было; прежде чем рвать, надобно было лечь ничком и попросить у земли благословения на сбор трав.

Она отменяла приворотные средства Аглаи, называемые в деревне люжбами или присушками, лишала силы отсушки на разлад мужа и жены, отводила болезни, следила, чтобы черный сглаз не коснулся скотины, чтобы коровы хорошо доились, земля родила, а собаки не бесились. Эта немощная и как будто бесплотная старуха была защитницей всей деревни, охраняла ее всю, каждый дом и людей, даже тех, кто ее не просил.

5. В последний день июня Вербин, как обычно, после заката отправился в соседний дом. На улице еще длился день, но окна были завешаны и в доме стоял полумрак. Вербин поздоровался, баба Аглая в ответ лишь кивнула сдержанно и, когда он сел, спросила в упор:

— Ты Старика знаешь?

— Какого? — удивился он.

— Надобно знать, — строго сказала она с неодобрением, как будто он не знал кого-то из близких родственников.

Она говорила о Старике как о хорошем знакомом. Он мог принимать разные виды, но обыкновенно это был коренастый, низкорослый мужик, в будни носивший короткий смурый зипун, а в праздники менявший его на синий кафтан с красным поясом, но всегда, даже в мороз, он ходил босой и без шапки.

Старик был бородат и космат, в меру сед и весь, даже на ладонях и подошвах, был покрыт мягким пухом; только лицо кругом глаз и носа оставалось голым. Следы волосатых подошв иногда находили зимой на снегу, а ночью со сна деревенские жители не раз чувствовали на лице или шее оглаживающую едва чью-то мохнатую теплую руку — так он гладил к прибыли и к добру, к беде же рука становилась шершава и холодна. Говорил Старик редко и был незлобив, но проказлив, полюбившемуся дому и человеку служил исправно, словно нанялся в кабалу. Хозяйничал он по ночам, иногда мог мелькнуть неразборчиво в сумерках, показаться пятном или мглистым сгустком, но чаще его слышали, чем видели: он шарил в темноте, шуршал, скрипел, иногда и стучал, но обычно возился тихо в подполье или на чердаке, в сенях, в чулане и, когда хозяева выходили на звук, стремглав прятался. Иногда он любил подвыть в трубу или в печь, изредка забавлялся тем, что среди ночи садился на спящего и сжимал ему грудь, отчего человеку снились кошмары. Случалось ему и выбраниться матерно — грубо и бесстыдно: выкрикнет глухим, сиплым, надтреснутым голосом — неразборчиво и как бы с разных сторон сразу.

— А теперь я тебе его покажу, — сказала Аглая.

— Как?! — не поверил Вербин.

Она достала горшок с густой темной жидкостью, от которой по всей избе разнесся сильный непонятный запах, и повела Вербина в хлев, где пахло сеном, навозом, а за дощатой перегородкой мерно жевала корова.

Сгорая от любопытства, Вербин стоял в полумраке, глаза его постепенно привыкли, сквозь щели проникал ясный свет раннего летнего вечера. Отчетливо помнился окрестный простор, открытые дали, а здесь было темно, тепло, душно, и густой сенной дух наполнял тесное помещение.