Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 69)

— Садись, — предложила Аглая.

Он сел на лежащую у стены колоду.

Его разбирал смех, хотя нельзя было подать виду. Он понимал нелепость происходящего: ироничный горожанин, инженер сидел в душном навозном хлеву и вместе с деревенской ведьмой вызывал неведомого Старика. Вербин представил лица своих знакомых, застань они его за этим занятием, и едва удержался, чтобы не засмеяться вслух.

— Хлебни, — баба Аглая протянула ему чашку.

Он взял ее в руки и поднес к носу — тяжелый запах кружил голову.

— Не отравлюсь? — спросил он с усмешкой.

— Живо! — повысила голос Аглая.

Вербин глотнул и почувствовал терпкую, вяжущую горечь.

— Что это? — спросил он, морщась.

— Узнаешь, — ответила Аглая, становясь у него за спиной.

Он почувствовал головокружение, его тело, колода, на которой он сидел, стены, крыша, полумрак, хлев и весь мир потеряли устойчивость, стали шаткими и зыбкими и утратили очертания и границы. В ушах держался легкий ровный звон.

— Запомни, — услышал Вербин над головой голос Аглаи. Голос был гулким, словно она говорила в трубу, и отдавал металлом. — Запомни. Должно взять травы плакуна, но не с черным корнем, как вся трава, а найти особую, с белым. Должно опоясаться шелковым поясом, и привесить ту траву на тот шелк. Должно смешать озими, взятые с трех полей, увязать узлом, а узел связать с головой змеи, которая должна висеть на гайтане вместо креста. Должно сорочку на ночь перенадеть на левую сторону, взять горшевик и ночью в хлеву завязать глаза им, сложенным вчетверо. Должно плотно затворить дверь и сказать: «Суседушко, домоседушко, раб к тебе идет, низко голову несет; не томи его напрасно, а заведи с ним приятство, покажись ему в своем облике, заведи с ним дружбу, сослужи легку службу». Запомнил?

— Запомнил, — ответил Вербин, испытывая слабость и головокружение. Ему показалась, что голос его прозвучал громогласно, на всю деревню.

— Запомни, — продолжала Аглая, — должно слова эти повторять до тех пор, пока не запоют петухи. Не покажется Старик, надобно повторить все в другую ночь, он упрямый. Услышав шорох, должно схватить одной рукой корень плакуна, а другой змеиную голову и держать крепко, что бы Старик ни делал. Тогда он покажется. Кто сделает все как надо, может просить Старика о чем хочет, запомни.

Все предметы вокруг меняли очертания. В глазах плыли пятна и полосы, свивались в размытые фигуры и снова расходились. Голова раскалывалась. Иногда безжалостный, ослепительный свет возникал в темном хлеву, и хотя Вербин понимал, что этого не может быть, он прикрывал глаза при вспышках. Временами ему казалось, что в углу кто-то стоит. Через несколько минут стало легче.

— Видел? — спросила Аглая, голос ее потерял гулкость и металл и был таким, как всегда.

— После такой отравы не то увидишь, — раздраженно ответил Вербин.

— Сам взялся, никто не неволил, — ответила Аглая спокойно. — Коли кто попросит свести со Стариком, сделаешь, как я говорила.

— Нет уж, сами! — возмутился Вербин. Он представил себя в этой роли и засмеялся. — Баба Аглая, вы ведь сами не верите…

— Другие верят, — с тем же спокойствием ответила она.

— А без этого пойла нельзя?

— Нельзя, — сказала Аглая кратко.

В этот вечер баба Стеша выслушала его внимательно и осуждающе покачала головой.

— Ишь как… Старик — это домовой. Круто она за тебя взялась да хватко, всю науку передает. Видно, на свое место тебя метит. У самой страсть людей в страхе держать, и тебя к тому понукает. Кто в страхе, над тем она власть имеет. Аль тоже желаешь?

— Нет, — засмеялся Вербин, — мне только б меня не трогали.

— Смотри, власть — она человеку в сладость, на нее многие падки. Сам не заметишь, как в охоту войдешь.

— Не войду, — улыбнулся Вербин.

— Хочется Аглае верх иметь, а как? Не будут ее бояться — власти и нет. Оттого она и продала душу в молодости, чтобы все боялись ее. На власть многие зарятся. Тщатся, да не по всяк ум она. И то сказать — не умом держится.

— Чем же? — спросил Вербин. Он давно не слушал с таким интересом.

— У кого душа на добре не замешена да на добре не взошла, тому власть над людьми нипочем давать нельзя. Не оберешься горя-беды.

— Вы и меня к таким причисляете? — усмехнулся он снисходительно, с привычной иронией и как бы не всерьез, не придавая значения, но это была ложь — его ирония и снисходительность, он сам почувствовал, что это ложь, ложь и притворство, один вид, а на самом деле все было всерьез. — И меня?

— Меня, меня… — попеняла она с легкой досадой. — Все о себе… — Она вздохнула и посмотрела ему в лицо. — Ты человек не злой, да против зла руки не поднимешь. А такие еще страшней, они пособляют. Злой, он на виду, где ты смолчишь, вот он свое и возьмет.

Вербин не шевельнулся. Смотрел на нее и не двигался. Он понимал, что все, что бы он ни сказал, будет суесловие и никчемность. Внутри червоточила тревога, скреблась едва слышно, без боли, — на боль не было сил.

Он испытывал тошнотворную пустоту и усталость, но вместе с тем и какое-то болезненное облегчение, как сознавшийся преступник, — сейчас, здесь ему объявили приговор, и можно было наконец уйти, убраться и зализывать рану.

— Грех, — сказала баба Стеша в печали и как бы подводя всему итог. Она помолчала, вздохнула и заговорила вдруг другим, будничным голосом: — Ты знай, домовой зеркала не любит. Ты возьми себе махонькое или сколок какой, при себе держи, все ж защита. Сорок он тоже не любит, ни живых, ни мертвых, не в ладах они. В давние времена на конюшне сороку убитую вешали, чтоб он лошадей не портил. Так ты возьми себе перышко, я тебе дам.

И в третий раз поразился он в этот день: по-прежнему и несмотря ни на что ее заботила его безопасность. И хотя она предостерегала, а он не внял, баба Стеша старалась помочь ему и спасти.

Два дня ее не было видно, на третий она сама подошла к нему и протянула мятую, оплывшую свечу.

— Я ее под образами скатала. Стояла с ней в страстную пятницу, а в субботу и в воскресенье ходила с ней к заутренней. Сделала как положено. Возьми, ежели ее зажечь, домовик с места не тронется.

Вербин взял свечу. Он не посмел ни улыбнуться, ни отказаться — взял и кивнул в знак согласия.

Вечером он смотрел по телевизору хоккей, трансляция шла из Канады. Хозяйка неслышно ступала за его спиной, иногда останавливалась и смотрела на экран, где носились по полю игроки, сшибались, и дрались, и сломя голову, не жалея себя, кидались вперед.

Старуха безмолвно смотрела на экран. Чужие, далекие ей люди следили там за игрой, точно решалась их жизнь, обмирали и то и дело воздевали вверх руки и кричали, забыв обо всем. Баба Стеша как будто силилась понять все их заботы, горе и радость, лицо ее выражало усилие и немой вопрос.

— Баба Стеша, вы знаете, как передача идет? — спросил Вербин.

— Как?

— По спутнику, через космос… На весь мир.

— А-а… — покивала она.

— А вы говорите — ведьма, домовой… Время другое.

Она глянула на него и улыбнулась.

— Свет большой, все умещается. В одном человеке и то просторно как. Он тебе и умный, и глупый, и хитрость свою имеет, и рубашку отдаст… В человеке разное уживается, а уж на свете… Там тебе спутники, а тут… — Она вдруг умолкла и пристально посмотрела в окно.

— Что? — спросил Вербин.

— Почудилось, смотрит кто-то, — ответила она.

Он быстро приник к стеклу, отгородившись ладонями от света, но ничего не увидел. Тогда он вышел во двор и остановился, прислушиваясь. Беззвучно темнели немые дома. Деревня хранила тишину, лишь слабый шелест листьев доносился с деревьев. Вербин постоял и вернулся.

— Показалось, — сказал он.

Баба Стеша перекрестилась, потом задернула занавески и перекрестила их и окно.

— Может, и не показалось, — сказала она, думая о чем-то.

Вербин глянул на нее — она явно была озабочена — и стал смотреть на экран. В Канаде при ярком свете всех фонарей без устали носились по льду игроки в промокших от пота рубашках, на трибунах кричали зрители. Трансляция велась сразу на многие страны, мир действительно был большим.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1. Утром на другой день Вербина позвали в контору колонны — трест вызывал на связь. Возле конторы слонялись стайки деревенских собак, сквозь открытое окно доносились сменяющиеся голоса, треск, обрывки музыки: радист шарил стрелкой по шкале.

Родионов уже был на месте, оставалось несколько минут, но все молчали, и было видно — каждый готовится к худшему. Потом радист надел наушники, нашел нужную частоту, и вдруг сонливость его пропала, он встрепенулся, назвал позывные и повысил голос:

— Как слышите? Прием… — Он протянул Вербину телефонную трубку. — Управляющий…

— Алексей Михайлович, вы меня слышите? — донесся сквозь шум и треск далекий голос.

— Слышу, Максим Иванович, — Вербин напряг голос.

Федька, стоя в углу, напряженно смотрел Вербину в лицо; Родионов вдруг встал, прикрыл дверь и снова сел на место, он заметно волновался.

— Алексей Михайлович, как дела? — спросил управляющий.

— Нормально, работа идет.

Родионов внимательно слушал, на лице его, как и месяц назад, когда Вербин увидел его в кабинете управляющего, держалось выражение робости и тревоги, он всегда испытывал беспокойство, если о нем вспоминали в тресте; сейчас он смотрел Вербину в лицо, стараясь угадать, о чем идет речь.