Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 67)

Он мог поклясться, что видел его ночью в окне соседнего дома вскоре после приезда, но сейчас оно не было похоже на маску, как тогда. Обычное лицо, бескровные губы, бледная кожа, пятна старческой пигментации… И только глаза выделялись на нем темным цветом и ясностью, в них было столько пристального внимания, что взгляд как бы имел вес и телесную плотность и был ощутим, как прикосновение руки.

— Помочь? — спросил Вербин.

— Помоги, коли не шутишь, — со скрытой насмешкой ответила старуха.

Он взял топор и быстро разрубил толстые поленья. Пока он работал, она стояла в стороне и смотрела на него, не отрываясь.

— Силой не обижен, — одобрительно, но все же, с какой-то усмешкой сказала она, когда он закончил. — Спасибо. Я б тут до вечера мыкалась. — Она нагнулась, чтобы собрать дрова.

— Я отнесу. — Он взял охапку поленьев и понес к дому.

Вспоминая позже эту минуту, Вербин решил, что нарубить дров он вызвался без задней мысли, но вот отнести дрова взялся с умыслом: как иначе попадешь в дом?

— Входи, — сказала старуха, открыв перед ним дверь.

Вербин шагнул через порог. Он увидел обычный деревенский дом, немного запущенный, но все же опрятный, и так же, как в доме, в котором он жил, пахло травами.

— Передохни, — сказала старуха, когда он свалил дрова. — Щас я квасу налью. Заодно и осмотришься. — Она глянула на него насмешливо и добавила: — Тебе ж интересно…

— Почему вы решили?

— А как же… Интересно, как ведьма живет. Небось полные уши наплели? — Она налила ему в чашку квасу.

— Вы действительно ведьма? — вежливо спросил он, садясь у стола.

— Быстрый, на ходу ловишь. — Она сдержанно помолчала и усмехнулась — с достоинством, чуть презрительно. — Глупые люди несут невесть что. Знаю больше, чем они, вот и чешут языки. Я их всех вижу. Сами в пакости, да в мерзости, да во лжи живут, а причину на стороне ищут: мол, вредит им кто-то. А кто вредит? Их черви изнутри точат, а они вокруг пялятся. В себя смотреть надо.

— Однако слог у вас книжный, — заметил Вербин.

— Читаю потому что. Грамотна и книги имею.

— Какие книги?

— Эко навострился! Разные книги.

— Можно посмотреть?

— Нельзя. Это книги особые, их смотреть не каждому можно. Заслужить надобно. Да что книги, своим умом жить надо, на то голова дана.

— Кем дана? — словно невзначай поинтересовался Вербин.

Но и тут она разгадала его, усмехнулась и осуждающе покачала головой.

— Все ловишь… Ты прямо спроси, если узнать хочешь, — сказала она раздраженно. — В бога я не верю. Ты ведь это хотел узнать?

— Да нет, я так, — смешался Вербин.

— Ты со мной не хитри, говори как есть. Меня и в деревне оттого не любят, что ни с кем не хитрю да ни под кого не подлаживаюсь. Слыхал, как меня кличут? Нет? Ну, так услышишь еще: старая Аглая — баба злая.

— Вы на самом деле злая?

— Доброта — она вроде глупости.

— А умным быть и добрым нельзя?

— Не видала. Бывает, почудится, а присмотришься — притворство. Ежели умный, то злой. А коли добрым кажется, значит, выгоду в том имеет.

Ему определенно было интересно с ней разговаривать. Неподдельный интерес у него вызывали ее суждения и откровенность; трудно было поверить, что в этой немощной, тучной деревенской старухе хранится такой острый и живой ум.

— Вас не смущает, что все вас злой считают? — спросил он.

— У кого во мне нужда есть, те ко мне сами идут. А так… пусть себе, что мне в том.

— Вы говорили, знаете больше других…

— Знаю и умею.

— А что?

Вопрос его повис в воздухе, старуха не ответила, слова отрезанно и как бы сами по себе остались в пустоте пространства. Она сосредоточенно думала.

Она сидела, наклонив голову, и не двигалась, опущенное лицо было хмуро, глаза невидяще смотрели в одну точку.

— Хочешь знать? — спросила она настороженно после долгого молчания.

— Хочу, — ответил Вербин, испытывая жгучее любопытство.

— Смотри, ты сам выбрал, потом не жалей и назад не просись.

— Не буду, — улыбнулся Вербин.

— Ты не смейся. Ты хоть и грамотен, а я знаю то, что ваша грамота не знает. Как бы не пожалел потом. Всяк мое знание не осилит.

— Ничего, я справлюсь, — сказал он с иронией, но она не обратила на нее внимания.

Про себя он решил, что с отъездом лучше повременить, интерес стоит того; но и ко всему прочему не следовало торопиться назад, потому что Родионов был прав, Вербин это знал: вернись он сейчас, в тресте примутся за него. Самым разумным было подождать, пока страсти утихнут. Загадочная остановка на лесной дороге оказалась как нельзя кстати.

— Смотри, сам напросился, — попыталась Аглая еще раз предостеречь его, лотом молчала в сомнении и раздумье, наконец кивнула, решившись. — Приходи вечерами, как солнце зайдет. Будешь идти, людям на глаза не попадайся. Чтоб лишних толков не было.

Он кивнул понимающе, словно принимая условия игры. Это и была для него игра, интересная игра, которую он не принимал всерьез. Это была увлекательная забава, редкое развлечение, он ушел, довольный своей удачей, и долго еще улыбался, вспоминая весь разговор.

3. На другой день, едва зашло солнце, Вербин задворками пробрался в соседний дом.

— Пришел? — спокойно спросила баба Аглая. — Садись. — Она задернула занавески на окнах. — Имя тебе Алексей, так?

— Так, — он улыбнулся. — Это легко узнать.

— Хочешь, сведу вас? — не обращая внимания на его слова, неожиданно спросила она.

— С кем? — удивился Вербин.

— У нас уговор: без хитростей. Свести?

— Хорошо, — неуверенно согласился Вербин, не понимая, что она имеет в виду.

— Сперва на разлад. — Баба Аглая принесла сучок-рогатинку, разломила надвое и один обломок сожгла, а другой закопала в горшок с землей. — Как этим двум часточкам не срастись и не сойтись, так же девице Дарье с человеком живым Трофимом не сходиться, не встречаться навечно, — пробормотала она; Вербин с трудом разобрал слова и поразился. — Теперь гляди, — продолжала старуха. — Я щас люжбу приворотную скажу. Надобно на еду или на питье, а потом ей дать, да, видно, так не получится. Можно и на след ноги на земле, да где ж усмотришь. Коли хочешь, я на новую иглу, которой не шили, с ниткой суровой скажу, а ты после одежку ее спереди и сзади против сердца проденешь.

— Вряд ли случай будет, — усмехнулся Вербин.

— Можно еще на кислое яблоко нашептать. На двенадцатом слове ударишь то яблоко ножом. Только это в самую полночь нужно. Я для первого знакомства вашего на слюну скажу. — Баба Аглая велела ему плюнуть на руку и забормотала над ней: — В печи огонь горит, палит и пышет и тлит дрова; так бы тлело, горело сердце у девицы Дарьи по мне, человеку живому Алексею, во весь день, по всяк час. — Она вытерла ему руку. — Как сведете знакомство, я вас дальше поведу.

— Далеко? — поинтересовался Вербин.

— Сколько надобно. Могу до конца, как захочешь.

— К вам Варвара приходила? — неожиданно спросил Вербин.

— Проведал?

— Я видел, она в дождь шла. Да она и сама не скрывала. Моя хозяйка узнала, разволновалась. — Он улыбнулся. — Отсушила меня.

— Вечно не в свое дело лезет. Жаль Варвару, бедовая больно, да, видно, не судьба.

— Она говорила — присушила…

— Не следует тебе об том знать, да я сама обещала без утайки. Ну, так слушай… Берется пряник или сладость какая, и на нее говорится. Те, кто в бога верит, его зовут, благословения просят да крестятся. Я без этого обхожусь, у меня своя сила. А говорю вот что: «Стану не благословясь, пойду не перекрестясь, из избы не дверьми, из ворот не в ворота; выйду подпольным бревном и дымным окном в чистое поле, змолюсь ветрам-братьям: «Ветр Моисей, ветр Лука, ветры буйны, вихори! Дуйте и винтите по всему свету; распалите и присушите медным припоем, — тут я имя твое сказала, — сведите его со мною — душа с душою, тело с телом, плоть с плотью, и не уроните, по всему свету гуляючи, той присухи крепкой ни в воду, ни в лес, ни на землю, ни на скотину и ни на могилу. В воду сроните — вода высохнет; на лес сроните — лес повянет; на землю сроните — земля сгорит; на скотину сроните — скотина посохнет; на могилу сроните — костье в могиле запрядает. Снесите и донесите, вложите в человека живого Алексея, в белое тело, в ретивое сердце, в хоть и в плоть. Чтоб не мог без меня он ни жить, ни быть, ни дни дневать, ни часа насовать, о мне тужил и тосковал. — Старуха перевела дух. — Так присушила, а так закрепила. В чистом поле сидит баба-сводница, у тое бабы-сводницы стоит печь кирпична, в той печи кирпичной стоит кунжал литр; в том кунжале литре всякая вещь кипит перекипает, горит перегорает, сохнет, обсыхает: и так бы о мне, рабице Варваре, человек живой Алексей сердцем кипел, кровью горел, телом сох и не мог бы без меня ни жить, ни быть, ни дни дневать, ни часа часовать; ни едой отвестись не мог бы от меня, ни питьем отпиться, ни дутьем отдуться, ни гулянкой загулять, ни в бане отпариться. Тем моим словам ключ и замок. — Старуха снова перевела дух. — Уставать стала, хворь меня разбирает.

— А что ж не поможете себе? — спросил Вербин. — Другим помогаете…