Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 66)

Долгое время они не могли найти причину, копались в моторе, потом Вербин обломил тонкую ветку, сорвал листья и сунул прут в горловину бака — бак был пуст. Шофер развел руками и выругался.

— Не может быть! С вечера заправился, — сказал он. — Может, только хотел? — спросил Вербин.

— Да что я, не помню?! Полный бак залил! Спустил кто-то.

— Вряд ли…

Но шофер стоял на своем, хотя Вербин и сомневался; так или иначе, нужно было пешком возвращаться в деревню.

Родионов, увидев Вербина, удивился:

— Вас к нам снова прислали?

— Да. Говорят, без меня Родионов работать не может, — ответил Вербин.

Начальник колонны кротко кивнул:

— Святая правда. — Он выслушал Вербина, и лицо его стало озабоченным. — Непонятно… — Он поразмыслил и добавил: — Странная история… — Потом он посмотрел на Вербина и спросил: — Вы часом на меня не грешите?

— Нет, — Вербин пожал плечами. — Я просто не знаю.

— У меня много грехов, но таким делом я не занимаюсь, — сказал Родионов. — Кстати, сегодня я вам не советую ехать.

— Почему?

— Примета плохая. Я человек суеверный.

Но Вербин и сам считал, что ехать сегодня уже не стоит, поздно, и решил ехать завтра. Но уехать ему не пришлось: днем из треста передали радиограмму, в которой его просили задержаться в колонне.

— Вот видите, — сказал Родионов, — какое стечение… Кто-то словно в воду глядел.

Вербин удивился его словам, он по-прежнему считал, что шофер забыл наполнить бак; тем не менее эта история выглядела странно, он не раз возвращался к ней в мыслях — размышлял и не находил объяснения, и даже потом, позже, когда многое уже было понятно, он мог лишь гадать.

В один из дней Вербин забрел на болото. Прошедший ливень переполнил лес влагой, мох чмокал под ногами при каждом шаге. В своих скитаниях Вербин еще ни разу не забирался так далеко. Насколько хватало глаз тянулась открытая зеленая равнина, покрытая толстым слоем мха, на котором росли редкие низкие сосны, кусты калины и жимолости, мохнатая плакун-трава, и то и дело встречались обширные ягодники клюквы и голубики.

Вербин шел, удивляясь количеству дичи; по пути он поднимал бекасов и один раз увидел, как вдали, за кустами, медленно, как во сне, прошагала пара лосей.

Он шел довольно долго, местность постепенно понизилась, появились небольшие озера с темной неподвижной водой, затянутой у берегов зеленой ряской. Посреди озер на маленьких островках росли черные ольхи, берега были сплошь затянуты тальником, а широкая приподнятая гряда, пересекавшая болото, была густо покрыта глухим старым лесом.

Слой мха под ногами незаметно уменьшился, стало топко, но трава стала выше и гуще. Раздвигая высокую траву, он прошел вперед, но идти было трудно, и он уже хотел повернуть назад, как вдруг увидел на заросшем деревьями и кустами островке какую-то постройку. Она была вся скрыта за стеной тальника, ольх и ракит, сверху ее прикрывали высокие сосны; подступы к острову стерегли вода и густые заросли осоки, рогоза, тростника и озерного камыша. Только конек крыши и чердак проглядывали сквозь ветки, и если не всматриваться, можно было дом не заметить вовсе.

Медленным шагом Вербин вдоль берега дошел до заросшего мыса, вытянутого в сторону острова; добраться до острова без лодки было невозможно. К своему удивлению, в конце мыса Вербин увидел плетеную гать, покрывавшую топкое место. Едва он ступил на нее, фашины, сплетенные из ивовых прутьев, ушли под воду, но все же выдержали его, и он по голень в воде благополучно перебрался на остров.

Уже попав на твердую землю, он заметил в густой прибрежной траве плоскодонку, в которой лежал длинный шест. Наличие лодки с шестом вызвало у Вербина удивление: значит, на острове кто-то был.

Он оказался на поляне, окруженной густыми зарослями, посреди поляны стоял ветхий, покосившийся сруб. Вербин внимательно осмотрел его и даже обошел вокруг. Он вдруг почувствовал себя на виду, как будто в доме скрывался кто-то и тайно наблюдал за ним изнутри.

Спереди и сзади дом имел над высоким подклетом две двери: передняя была с крыльцом и навесом, к задней вела покосившаяся лестница, прилепившаяся наискось к стене.

Было ясно, что в доме живут: во дворе сушились пучки трав и кореньев, связки грибов, стоял закопченный котел, а на кольях ограды были надеты стеклянные банки.

— Есть здесь кто-нибудь? — спросил Вербин громко.

Никто не ответил. Чердачное окно было распахнуто, за ним таилась темная емкая глубина. Вокруг было тихо, в то же время Вербин чувствовал, что он не один. Было тихо, но не безмятежно, не спокойно, — какое-то напряженное ожидание хранили этот дом, поляна, островок и лес.

Ручаться Вербин не мог, но ощущение постороннего взгляда было сильным; он внимательно осмотрел окна, ощупал глазами заросли и медленно обошел дом еще раз. Потом осторожно поднялся по ступенькам на крыльцо — каждый шаг прозвучал в тишине внятным скрипом. Казалось, даже деревья сдерживали шевеление листьев — застыли и затаились.

Вербин постучал в дверь и подождал. По-прежнему было тихо. Он нажал ручку, она медленно и туго подалась, и дверь так же медленно и туго поехала внутрь. За высоким порогом находились большие пустые сени. Две двери вели из них в глубь дома, Вербин постоял, потом переступил порог и постучал снова. Но и на этот раз никто не ответил; одна из дверей была заперта, вторая открылась.

Он увидел большую комнату, голые бревенчатые стены, некрашеный пол, грубый дощатый стол и две лавки. Подождав, он шагнул внутрь; обе двери, наружную и внутреннюю, он оставил открытыми настежь.

— Хозяева! — позвал он на всякий случай — голос его одиноко повис в воздухе.

Он вышел на середину комнаты и внимательно осмотрелся. Сквозь грязные, мутные стекла была видна поляна перед домом. Крутая лестница вела из комнаты к открытому чердачному люку. За тонкой перегородкой находилась кухня, из которой был выход на задний двор.

Вербин подождал и стал медленно и осторожно подниматься. На чердаке было сумрачно и душно, во всех направлениях полумрак был пронизан яркими тонкими нитями, тянущимися сквозь ветхую крышу, в этих солнечных нитях роилась пыль. Весь чердак был увешан пучками трав и листьев, большие веники висели на балках и стропилах, густой запах кружил голову. При желании здесь можно было спрятаться, это была настоящая чаща, от которой исходил одуряющий запах трав и листьев; отдельно от общего духа тонко, пронзительно и сильно пахнул чебрец, выделяясь из разнотравья, как сильный одинокий высокий голос из хора.

Вербин постоял возле люка, ничего не заметил и стал спускаться. Ступеньки, кряхтением и скрипом отмечавшие каждый его шаг, вдруг умолкли. Вербин застыл на середине лестницы. Дверь комнаты была закрыта.

Он ясно помнил, что оставил ее открытой настежь, а сейчас она была плотно закрыта.

— Кто здесь?! — спросил он быстро и, не дожидаясь ответа, рванулся к двери.

В сенях было темно, наружная дверь была тоже закрыта, хотя он отчетливо помнил, что и ее оставил открытой.

Мало того, она была не просто закрыта — она была заперта. Вербин быстро толкнул другую дверь, которая вела в глубь дома и которая в первый раз, когда он только вошел, не открылась. Сейчас она неожиданно распахнулась, и он увидел помещение с печью и лежанкой, застланной выцветшим лоскутным одеялом. Вербин торопливо пробежал эту комнату и следующую за ней кухню, сбросил с двери массивный железный крюк и распахнул заднюю дверь. Он не стал спускаться по лестнице, идущей косо вниз вдоль стены, а перемахнул через хрупкие перила и спрыгнул на землю. Потом торопливо обогнул дом и выбежал на поляну.

Все было здесь тихо и неизменно — на поляне и в зарослях. Озираясь, он медленно обошел остров, но, как прежде, ничего не заметил.

2. Заходило солнце, когда Вербин возвращался в деревню. Всю обратную дорогу он думал о доме на болоте. Теперь он был уверен, что кто-то скрытно следил за ним в этом лесу, но кто, кому и зачем понадобилось это тайное соглядатайство, понять он не мог. Однажды, когда он заговорил об этом с бабой Стешей, она взволнованно воскликнула: «Чур!» — перекрестив себя и его и сказав: «Спаси господи!», поплевала назад через левое плечо. Она объяснила, что нечистая сила располагается у человека за спиной слева.

— Ты не ходи туда, грешно, — просяще обратилась баба Стеша к Вербину. — А коли надобно по службе, поешь перед тем чесноку и с собой возьми. Да иголку возьми или булавку, нечистые чесноку не любят и железа боятся, а пуще всего острого. Первый оберег — крест, только ты ведь не веришь. Можно еще кругом себя ножом по земле очертить, они в тот круг попасть не могут. Как встретишь, очерти сразу и чеснок укуси.

Он узнал, что межа в поле для нечистой силы запретное место, потому что проведена железом, что кочерга страшна для нечистых тем, что дружит с огнем, которого они боятся, — недаром на Купалу прыгают через костер; баба Стеша сказала, что в старые времена те, кто хотел увидеть домового, лешего или ведьм на шабаше, прятались за борону: видно, но безопасно.

Итак, заходило солнце, когда Вербин с болота возвращался в деревню. Он пересек луг, задворками направился к дому и уже вышел к огороду, когда услышал поблизости неуверенный стук топора. В соседнем дворе тучная, задыхающаяся старуха рубила дрова. Руки слушались ее плохо, немощные, соскальзывающие удары только щепили полено. Вербин остановился, не зная, как поступить — то ли предложить помощь, то ли идти дальше. В это время она подняла голову, он увидел ее лицо.