Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 48)

Из кабины вышел второй пилот.

— Сейчас будем садиться, — сказал он, проверяя крепление груза.

— Жаль, что вы дальше не летите, — улыбнулся Родионов.

— Куда уж дальше, и так глухомань, — ответил пилот.

Вскоре они стали быстро снижаться, вода надвинулась, закрыв обзор, самолет коснулся ее и помчался вперед, гася скорость. На берег их доставила моторная лодка, и уже издали Вербин почувствовал сильный запах свежераспиленной древесины, смешанный с запахом рыбы. На берегу находились лесопилка, небольшой поселок, аккуратные штабеля досок, рыбокоптильня, а у самой воды на шестах были развешаны сети и лежали перевернутые лодки.

Покрытая толстым слоем опилок, коры и щепок, земля пружинила под ногами, тишину нарушали лишь отдаленный визгливый шелест дисковых пил да лай неизвестно откуда вывернувшейся маленькой собачонки.

— Не ругайся, не ругайся, — урезонивал ее Родионов. — Нам и так не везет.

В поселке, где размещался участок леспромхоза, Родионова знали, все здоровались с ним, и он тоже всех знал по именам. Странно было Вербину идти по бревенчатой, покрытой опилками улице, на которой сновали беспородные низкорослые собаки, играли дети и устойчиво держался густой скипидарный дух, — странно, в нем жили еще другие улицы, слишком быстро произошла перемена, и он как бы раздвоился: был здесь, но частью своей еще в городе.

Все же им повезло. Родионов по рации связался наконец с колонной, и за ними выслали гусеничный вездеход. Они позавтракали в рабочей столовой, и Вербин побродил вокруг поселка и на берегу, пока Родионов решал какие-то свои дела в конторе участка.

Лес окружал дома — подступал вплотную, живая ограда, стерегущая поселок, и только с одной стороны просторно и вольно открывалось озеро. Было заметно, что дома поставлены на свежей вырубке, еще недавно на их месте рос густой старый лес, да и теперь высокие, сильные деревья стояли позади новых срубов сплошной стеной; внятно ощущались уединение и отдаленность затерянной в лесу кучки домов, напоминавших отрезанный от мира и прикорнувший у подножья громадных деревьев скит. Лес неодолимо и мощно нависал над маленьким селением, как великан над ребенком, его прохладное, тенистое дыхание не мог побороть даже полуденный зной. Легко было представить, каково здесь зимой, когда все погружалось в глубокий снег и лишь дым из труб выдавал утонувшее в снегу жилье. Но и сейчас так тихо, так неторопливо и покойно существовало у воды селение, что казалось, оно забыто всеми на земле и покорно коротает время вдали от спешки и шума. А ведь был еще не конец пути, дорога лежала в глубь леса.

4. Когда пришел вездеход, выяснилось, что поедут они не одни: к Родионову обратилась молодая женщина с девочкой, и он без раздумий уступил им кабину. «Вы не против?» — спросил он у Вербина, но было видно, что так, формы ради.

Пока они ехали по улице, в лесу не было видно ни щели, в которую можно было бы проникнуть, — казалось, машина уткнется в лес, как в стену. Но дорога попетляла среди первых деревьев, и лес приоткрылся, впустил людей и сомкнулся сразу же у них за спиной. Уже сзади не было просвета, и даже не верилось, что поблизости есть открытое пространство.

Итак, они углубились в лес. По обе стороны плотно стояли высокие деревья, ветки их образовывали сплошную кровлю, стойкая холодная тень наполняла весь лес. Мощные стволы подступали вплотную к дороге, похожей на узкое хмурое ущелье, и, как в ущелье, прорезающем горы, каждый шаг здесь сулил неожиданность.

Сквозь бреши в кронах пробивалось солнце. Свет его расходящимися косыми пучками падал вниз, прорезая высокое сумрачное пространство. Вербин озирался по сторонам. Он внятно ощущал исходящее отовсюду внимание — безмолвное, настороженное внимание, идущее из таинственной глубины леса. Как будто чей-то пристальный взгляд смотрел сразу со всех сторон.

Там, где позволяла дорога, вездеход увеличивал скорость, и тогда лиственная крыша над головой превращалась в пестрое решето, в котором часто вспыхивал и гас яркий свет.

Они ехали молча. Казалось, для волнений нет повода, все тихо, мирно, не надо искать и ждать, жизнь наконец наладилась, и теперь остается лишь спокойно доехать до места. Но какая-то тревога была разлита вокруг, смутное беспокойство исходило из прохладного укромного полумрака, густевшего за деревьями и кустами.

Машину немилосердно трясло, она то вздыбливалась, то проваливалась, приходилось все время держаться. Вербин почувствовал, как растет раздражение. С какой стати он должен не спать, мерзнуть, трястись, тащиться неизвестно куда? Все из-за этого плешивого. Вербин вспомнил угрозу, нависшую над налаженным отпуском, потом вспомнил ссору с женой — злость разгоралась. Черт бы побрал этого блаженного, болото ему понадобилось!..

Он давно уже не испытывал подобной злости. Правда, он давно не испытывал и острой радости или явного горя, он вообще как будто отвык от чувств в их открытом и чистом виде, и даже тогда, когда он радовался или огорчался, в его состоянии не было острой, пронзительной силы.

А сейчас его разбирала злость к сидевшему рядом низкорослому, провинциального вида человеку с застенчивым некрасивым лицом, одетому в дешевый костюм и время от времени приглаживающему ладонью редкие волосы.

Про себя Вербин решил, что отведет на поездку три дня. День, считай, уже прошел, день на месте и день на обратную дорогу. Три дня, на худой конец четыре. Во всяком случае, к концу недели он должен быть дома. Марьяна, конечно, права.

Издали, с расстояния, он увидел свои отношения с женой как бы другими глазами и почувствовал что-то вроде угрызения совести.

Он вспомнил город и свою удобную, хорошо оборудованную квартиру — отсюда она показалась ему особенно привлекательной, и желание обернуться поскорее стало еще сильнее.

Он не загадывал и, естественно, не знал, что ждет его впереди, но много позже, спустя несколько месяцев, он с пристрастием допытывал память, и даже тогда, когда все уже было известно, он не мог сослаться на предчувствие: он был уверен, что уложится в считанные дни.

Мотор вдруг стал кашлять и заглох. Внезапная тишина больно ударила по ушам, прошло какое-то время прежде, чем стали различимы лесные звуки. Тишина быстро росла, увеличиваясь в размерах, завладевала окрестным пространством и по мере того, как слух освобождался от гула мотора, заполняла весь лес.

Шофер повозился в кабине, донеслось его бормотанье, потом лязгнула и распахнулась дверца.

— Черт, рухлядь! — в сердцах сказал шофер, ни к кому не обращаясь.

— Что стряслось? — спросил Родионов из кузова.

— А черт его знает! — с досадой ответил шофер.

— Ну что ты — «черт», «черт»… Лес все-таки, накличешь на свою голову, — добродушно укорил его Родионов.

— Да он уже здесь, — поднимая капот, ответил шофер буднично, так, что невольно потянуло оглянуться по сторонам.

— Разомнемся пока, — предложил Родионов, перелез через борт и подошел к шоферу.

Вербин вылез следом и походил по дороге. Из кабины появились женщина и девочка, они спустились на землю, но от машины не отошли, как будто боялись, что она внезапно тронется и уйдет без них.

Вербин прогуливался по дороге вперед и назад, до него долетали слова, которыми обменивались Родионов и шофер, но он решил не вмешиваться и продолжал гулять. Из-за деревьев тянуло сырым холодом, гниющей древесиной, мокрой зеленью — запах сырости наполнял лес. И чем дальше от дороги, тем больше сгущалась тень, уплотняясь в сплошной стойкий сумрак.

— Вы впервой у нас? — спросила вдруг женщина.

— Впервые, — подтвердил Вербин, останавливаясь.

— Побережитесь, — сказала она. — Лес у нас такой, знаете… — она опасливо покачала головой.

— Какой?

— Свои и то остерегаются. Лес у нас… — она помолчала, подыскивая слово, — волшебный.

— Волшебный? — улыбнулся Вербин.

— Вы не смейтесь, я вам правду говорю. Мы-то знаем.

— Чем же он волшебный?

— Путает. Заманивает и путает. Вроде только вошел, дорога еще за спиной, а вдруг глядь, и непонятно где ты. Назад пойдешь — дороги-то и нет.

— Куда ж она девается? — снисходительно спросил Вербин.

— А кто ее знает… О том вам и толкую. А иной раз идешь, вроде все правильно, а выйдешь — и не там вовсе. И даже не поймешь, где сбился. Колдовской лес.

— Что ж, никто его здесь не знает?

— Некоторые знают, — уклончиво ответила женщина. — Да мало ли… Бывает, и дорогу знаешь, и светло, и люди поблизости, а такой вдруг тебя страх возьмет, что дышать боязно. Застынешь, а потом ходу, ходу — и назад. Домой прибежишь, а все еще страшно, не отойдешь никак.

— Отчего же?

— Да кто ж его знает… Страшно — и все. Вы человек городской, грамотный, можете посмеяться. А все ж таки остережитесь один по лесу ходить.

— Спасибо, я учту, — поблагодарил ее Вербин и стал снова прогуливаться по дороге.

Впоследствии он не раз вспоминал этот разговор, но сейчас он не придал ему значения со свойственной большинству горожан снисходительностью к жителям деревни. Он был уверен, знакомство его с лесом ограничится этой дорогой: сейчас — туда, вскоре — обратно, — да и в любом случае не мог же он принимать всерьез страхи деревенской женщины.

Вербин вообще принимал всерьез только то, что имело твердый смысл и объяснение, все прочее он не то чтобы отвергал, а просто не замечал. В любой, самой сложной интегральной схеме для него было больше смысла, чем в необъяснимых страхах целой деревни. А если разобраться, страшит ли человека одно дерево? А ведь лес — скопление деревьев, разница лишь в количестве. Да и то сказать, даже смешно, если вспомнить, какой сегодня год и чем живет земля.