Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 47)

Поезд тронулся, фонарь и женщина в кругу света поплыли назад, исчезли — канули навсегда. В голову пришла нелепая и неизбежная мысль: рванись он, сойди — жизнь могла бы переломиться. И потом, после, он не раз думал: «Если б я тогда…» — но это уже была игра, которая, впрочем, свойственна всем людям.

Дверь купе отъехала, в проеме возник и остался стоять Родионов.

— Вот так всегда, — улыбнулся он с легкой досадой. — Не знают, но спорят. Я однажды в доме отдыха был. Разные там люди собрались. И как скажешь «болото», все в один голос: «Ах, это ужасно!» Они-то и болота в глаза не видели, но мнение имеют. Слово пугает.

— Николай Петрович, — сказал Вербин твердо, — определимся с самого начала, не хочу, чтобы вы заблуждались. Я инженер. Из деревни меня увезли, когда мне было семь лет. С тех пор я горожанин. Не надейтесь, что я разделю вашу сентиментальность. И не пытайтесь обратить меня в свою веру, я не стану вашим союзником. И умиляться там вместе с вами не буду. Я буду делать то, зачем меня послали.

Родионов опустил голову и помолчал:

— Я понял, Алексей Михайлович, — сказал он тихо. — Извините. Просто мне показалось, что вы…

— Нет, — перебил его Вербин.

Родионов умолк, покивал понимающе и сказал еще тише:

— Пора собираться. Скоро нам выходить.

2. Среди ночи они высадились у бревенчатого, означавшего станцию дома и по узким, брошенным на землю мосткам направились в сторону леса. Шаги отчетливо стучали по доскам, глухо, но внятно простукивая тишину. После тепла плечи и спину охватил озноб, в горло хлынул и заполнил легкие холодный, свежий воздух.

— Здесь недалеко, с километр всего, — сказал идущий впереди Родионов.

Сзади доносился приглушенный рокот тепловоза. Поезд стоял, разметив сумеречно-белесую туманную мглу тусклым светом окон. Самих вагонов почти не было видно, длинная цепь огней, висела сама по себе, последняя зыбкая связь с прошлым.

Рокот усилился. Вербин оглянулся: многоточие огней тронулось с места, плавно поплыло, растворяясь в ночном тумане. Спустя минуту поезд исчез, и стало так тихо и пусто, что казалось — навеки. Они приблизились к лесу и вошли в него; он окружил их сразу со всех сторон, темная глухая стена, непроницаемая и в то же время ощутимо живая, таящая в себе беззвучное пристальное внимание.

Они вышли на узкую просеку, усеянную щепой; наверху в ширину просеки тянулась ровная светлая полоса неба — она уходила вперед, как высокая чистая дорога, проложенная над лесом.

В конце просеки деревья расступились, охватывая открытое мглистое пространство, от которого веяло холодом; из тумана доносился плеск воды.

— Здесь бревна, вы посидите, а я узнаю, — сказал Родионов и пропал; только шаги его какое-то время были еще слышны, потом и они стихли. Ничего не оставалось, как ждать.

Вербин не знал, сколько прошло времени. Туман непроглядно таил воду и берега, слух улавливал всплески, скрипы, звяканье цепей; в стороне Вербин увидел огонь, это был костер, но не понять было, далеко ли он, близко ли, на земле или сам по себе — в воздухе.

Послышались шаги, из тумана возник Родионов.

— Пойдемте, — предложил он. — Придется подождать, пока рассветет. Погреемся. — Голос его был спокоен и ровен, и сразу было понятно — Родионов предлагает самое разумное из всего, что возможно.

Они прошли по берегу, поднялись по шатким мосткам на борт дебаркадера и вошли в помещение. Это был зал ожидания, их обдало плотными, настоянными запахами, духотой, густым, сдавленным теплом, храпом, сонным бормотанием, стонами: при свете ламп на скамьях спали люди.

— Садитесь, — предложил Родионов, указывая свободное место, — постарайтесь уснуть.

Сам он, однако, не сел, а ушел.

Вербин сел и закрыл глаза. Еще помнился минувший день, но казался далеким прошлым, день, город, дом — все привычное существование. Но он недолго думал об этом, его сморила тяжелая, душная дрема.

3. Не прошло и минуты, как его разбудили; он глянул на часы и с удивлением обнаружил, что спал больше часа. Родионов стоял перед ним бодрый и собранный, как будто успел выспаться; лицо его было умыто, а редкие светлые волосы влажно блестели.

Вербин встал, чувствуя, как болит затекшее тело, и пошел к выходу, растирая ладонью мятое, сонное лицо.

Начинался рассвет, воздух посерел, вокруг появились очертания предметов, а наверху, гася звезды, разливался в полнеба бледный холодный свет. Над водой взбухал туман, тянуло сырым утренним холодом.

Родионов привел Вербина в казенное помещение с неуклюжими столами и стульями и оставил ждать, а сам ушел в соседнюю комнату — сквозь стену неразборчиво доносился его голос.

— Плохо, — сказал он, появившись, — катер пойдет в другую сторону.

Но он был спокоен, дорожные превратности, казалось, не влияют на его настроение, да и вообще, судя по всему, это было для него привычным, как для Вербина городская жизнь.

Снаружи было влажно и свежо, мокро блестели предметы, над водой, густея с расстоянием, томился ледяной пар, в его промоинах показывался и пропадал катер. Внезапно тишину прорезала сирена, похожая на болезненный вскрик, катер бережно прилепился к пристани, высадил женщин с большими молочными флягами, принял несколько пассажиров и заковылял в туман. Пассажиры на палубе молчали и не двигались, белое, холодное, беззвучное курение воды отзывалось в них оцепенением. Через равные промежутки унывно и предостерегающе вскрикивала сирена, мерные звуки не нарушали тишины, а как будто подчеркивали ее; они повисали над сигнальным рожком и вязли в тумане. Странное это было движение, странное и завораживающее. Как будто не вопли сирены, а чье-то медное дыхание взлетало над студеной водой — взлетало и замирало.

— Надо молиться, чтобы разошелся туман, — сказал, подходя, Родионов. — Будет погода, полетим.

Через час туман разомкнулся, стал редеть, рваться, а вода посветлела. К пристани подошла большая моторная лодка, груженная обернутыми в мешковину тюками, навстречу ей вышли сонные грузчики, они дождались, пока лодка причалит, потом один из них спустился в нее и стал лениво подавать остальным тюки; грузчики взваливали их на спину, медленно и расслабленно шли по мосткам на берег, сваливали груз, а потом вяло возвращались. Моторист сопровождал их неодобрительным взглядом и наконец не выдержал:

— Эй, работнички, мне назад надо…

Бригадир грузчиков, немолодой, кряжистый, щурясь, посмотрел на него и как бы оценил, стоит ли отвечать, но так и не ответил, а только негромко сказал своим: «Пошли…» Грузчики как будто проснулись, тронулись с места, задвигались, набирая скорость — быстрей, быстрей, — забегали, разжигая себя движением, тюки, казалось, летали сами, люди лишь провожали их, бегая по узким мосткам; на пристани тюки ложились один на другой ровно и точно, как кирпичи в стену. Вербин и Родионов сидели на бревнах и следили за работой. Слабая улыбка держалась на лице Родионова, он как будто понимал скрытый смысл происходящего, какое-то замаскированное содержание этой работы, непонятное постороннему. И само собой было ясно, что Вербин здесь посторонний, а Родионов свой.

Они все еще добирались до места, это была лишь дорога, но Родионов, несмотря на оставшийся путь, был уже на своей территории.

Разгрузка быстро закончилась, моторист одобрительно покивал: «Ничего, умеете», но грузчики, не ответив, повернулись и пошли прочь, будто не приняли похвалы; они снова были медлительны и сонливы и как бы погружены в себя.

Родионов, улыбаясь, проводил их взглядом. Судя по всему, начальника колонны здесь хорошо знали, во всяком случае, все охотно с ним разговаривали; Вербин заметил, с какой готовностью все стараются им помочь.

Спустя время, когда уже встало солнце и озеро неподвижно и гладко запылало в его лучах, за лесистым мысом раздался рокот моторов, и вскоре оттуда, взрезая застывшую воду и раздувая белые пенные усы, показался гидросамолет. Он приблизился к берегу, заглушил моторы, и с берега стали на лодках возить к нему ящики, пакеты с почтой, обернутые в мешковину тюки и прочие грузы. С одной из лодок к самолету подплыл Родионов; Вербин видел, как он поздоровался с летчиками за руку и поговорил с ними; потом он вернулся и позвал Вербина в лодку. «Опять на перекладных придется», — сказал он с какой-то долей вины, как будто мог что-то изменить, но не сделал этого.

Вскоре они летели в загруженном тесно самолете. Вербин, сидя на ящике, смотрел в иллюминатор: внизу насколько хватало глаз тянулись леса и большие озера с архипелагами островов. Сверху это выглядело красиво — просторная вода, причудливые перешейки, бухты с изрезанными заросшими берегами, песчаные косы, укромные лагуны; леса и озера тянулись до самого горизонта, неоглядно раздвинутого высотой.

Родионов не отрываясь смотрел в иллюминатор, лицо его было переменчиво — выглядело то взволнованным, то озабоченным, то печальным; иногда он посматривал на Вербина, как будто проверял, испытывает ли тот те же чувства, что и он. «Знаете, о чем я думаю?» — спросил он однажды и умолк, ожидая вопроса, но Вербин молчал, и ему пришлось сказать самому: «Я думаю, будет ли все это после нас», — он показал вниз. Вербин и на этот раз ничего не ответил. Больше они не разговаривали. Чистое июньское небо бездонно уходило вверх, где густело и наполнялось синью, в которой ослепительно горело солнце. Могло показаться, два человека остались одни в обезлюдевшем мире — их окружало пустое светлое неограниченное пространство, холодный, слепящий блеск. Далеко внизу проплывала лесная страна, озера с такой высоты были похожи на осколки зеркала, брошенные в траву, они отражали солнце и емкую глубину неба — это была обширная неизведанная территория, таинственная земля, которую предстояло открыть и узнать.