Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 46)
— Я не знаю, что тебе говорить. Неужели это не понятно? Неужели это нужно объяснять?
Марьяна давно строила планы поездки на юг: семь лет назад они провели у моря медовый месяц; она помнила прекрасные вечера на палубе, наполненные запахами моря, кавказской кухни, женских духов, отдаленными звуками музыки, смехом, приглушенными голосами, прерывистым шепотом, когда огни иллюминаторов неслышно неслись в темном летнем воздухе, отражаясь и скользя в воде, и внезапно возникали и таяли огни встречных судов, а черноморское побережье неожиданно озарялось на горизонте россыпями огней и так же неожиданно погружалось в черноту.
Тогда они любили друг друга и каждую ночь многократно предавались излишествам, не ведая, что это излишества, а часто и днем, истомленные зноем, они укрывались в каюте и стремглав кидались друг к другу; все дни, весь месяц им никого не было нужно.
Сидя в прихожей, он смотрел на нее снизу вверх и молчал. Она тоже молчала, прислонясь плечом к двери, потом повернулась и ушла в кухню.
Вербин посидел неподвижно, встал и пошел следом. Кухня, как всегда, сверкала, здесь было уютно и чисто. Вербин нелепо выглядел в штормовке, с капюшоном на голове.
— Марьяна, ты можешь поехать на юг с Бочаровыми, — сказал он, стоя на пороге. — Я потом приеду.
— Что я могу, я сама знаю. А вот что можешь ты? Разве ты спросил меня, когда соглашался?
— Я не мог отказаться.
— Не мог?! А я?
— Марьяна… не надо, не драматизируй. Поедешь с Бочаровыми.
Она глянула быстро и задержала взгляд на его лице, смотрела неотрывно, насмешливо и зло. Вербин помедлил и вышел.
Часть вторая
ИЮНЬ
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1. Попутчиков было двое — девушка и старик; несмотря на позднее время, никто не ложился, в купе горел полный свет. К окну подступала майская светлая мгла, в которой, сколько ни вглядывайся, не было видно ни огонька; у земли мгла сгущалась и становилась неразличимой, сливаясь с лесом, над которым стынно светилось небо. По всей земле длилась ночь, — только и оставалось жизни, что старый скрипучий вагон, катящий сквозь мрак; холодная ночь окутывала землю туманом, поезд с трудом шел сквозь сумеречную мглу, которая сразу за ним смыкалась.
В купе было тепло и уютно, но еще уютнее было оттого, что помнилось промозглое ночное пространство за окном, и это усиливало чувство укромного тепла и приюта. Девушка вязала, старик шуршал газетой, Родионов сосредоточенно работал, разложив бумаги на столике у окна. Он писал, но больше грыз карандаш и думал, его некрасивое, простодушное лицо, на этот раз не имело следов робости или тревоги, и все же он выглядел неказисто, и не верилось, что он начальник колонны, у которого в подчинении множество людей и техники. Трудно было поверить, что этот тихий, провинциального вида человек кому-то приказывает или вообще от него что-то зависит.
Вербин сидел у двери, откинувшись в угол, лицо его оставалось в тени верхней полки. Спать он не хотел. Вагон скрипел, унося его все дальше от дома. Еще три часа назад вокруг был живой, залитый огнями город, а теперь со всех сторон вплотную подступала к вагону светлая ночь, и не хотелось думать, что вскоре надо будет оставить и это прибежище. А Родионов был спокоен — успокоился с тех пор, как сел в поезд.
Это был простой пассажирский поезд, берущий с одышкой подъемы и связывающий в обход больших дорог разъезды и полустанки; он едва плелся, часто останавливался и подолгу стоял без причины посреди леса. Вербин почувствовал, что здесь, сейчас, с этого поезда, начинается незнакомая жизнь, которая, судя по всему, была для Родионова естественной и привычной.
Родионов поднял вдруг голову и посмотрел на Вербина — они встретились взглядами, — потом повернулся к окну.
— Глушь, — сказал он. — Леса.
Он вышел из купе, но вскоре вернулся, и следом за ним толстая добродушная проводница принесла стаканы с чаем.
— Чаек! — встрепенулся Родионов с радостным простодушием и стал оживленно освобождать место на столе. Вербин от чая отказался, и Родионов посмотрел на него с искренним недоумением. — Чаек сейчас первое дело, когда еще будет… — Он подождал, но Вербин молчал, и он обратился к проводнице: — Вы билетики нам верните…
Проводница кивнула и вышла, унося лишний стакан.
— Это какая станция будет? — спросила девушка, продолжая вязать.
— А никакая, — весело ответил Родионов. — Три дома в лесу. Поезд минуту стоит.
— Вы там живете?
— Нет, — с улыбкой покачал головой Родионов и охотно сообщил: — Нам еще добираться. Марвинское болото, может, слыхали?
— Нет, — ответила девушка. — Разве на болоте можно жить?
— А разве нет? — с какой-то хитростью посмотрел на нее Родионов.
— Болото все-таки… трясина…
— Вот вам общее заблуждение, — улыбаясь, посмотрел Родионов на Вербина, словно призывая его в свидетели, потом ответил девушке: — Не всякое болото трясина.
— Но… ведь их сушат, — неуверенно сказала девушка.
— Сушат, на то и мелиорация. Но только не любое: болото болоту рознь.
— Да какая рознь! Топь — она и есть топь! — вмешался с непонятным раздражением старик. — А в старину говорили — хлябь!
Родионов посмотрел на него и перевел внимательный взгляд на Вербина.
— Алексей Михайлович, а вы как считаете, все болота надо осушать?
Вербин молчал. Родионов не отводил глаз и ждал.
— Мне бы ваши заботы, — усмехнулся Вербин и вышел в коридор. Здесь тускло горело ночное дежурное освещение, стоял полумрак, светлая мгла за окном не казалась сплошной.
У соседнего окна стояла молодая женщина. Вербин украдкой рассматривал ее, из открытой двери купе доносился голос Родионова:
— Есть великое множество всяких болот. И все они разные. А если делить грубо, то их два вида — низинные и верховые.
Вербин с досадой оглянулся назад, словно намеревался выключить докучливый источник звука. Женщина задумчиво и неподвижно смотрела в окно. Он видел нежный профиль, размытый полумраком, были в этой женщине тайна, печаль, загадка, а может, так только казалось — ночью, в слабом свете вагонного коридора. Она почувствовала взгляд и повернула голову, Вербин отвел глаза.
Сзади навязчиво звучал увлеченный голос Родионова:
— Низинные болота в основном бывают в поймах рек, а верховые на водоразделах. И нет между ними ничего общего. Никакого сходства. Вот низинные-то и надо осушать. А верховые — ни в коем случае, большой вред может получиться. Они и реки питают, и влагу земле дают, людям ягоды всякие, а зверью пропитание… И никакая это не трясина.
— А ваше болото какое? — спросила девушка.
— В том-то и дело, что верховое! — воскликнул Родионов. — И должен вам сказать… — продолжал он, но в это время Вербин протянул руку и закрыл дверь.
Женщина и Вербин стояли у соседних окон; наверное, снаружи они выглядели словно портреты в рамках. Они не были знакомы и не обмолвились и словом, но уже была между ними какая-то тайная немая связь.
Глухой, неподвижный лес тянулся вдоль железнодорожного полотна. Где-то в его глубине текла холодная чистая река, а дальше бескрайне лежали еще более старые и более непроходимые леса с ледяными прозрачными озерами, редкими малолюдными деревнями и хуторами, — это была первозданная лесная страна, по краю которой пробирался ночной поезд. И уже здесь, в самом ее начале, не верилось, что на земле существуют оживленные, залитые светом и как бы всегда праздничные города.
Поезд замедлил ход, поплыли станционные огни, появились отдаленные редкие горящие окна. Дверь купе отъехала в сторону.
— Алексей Михайлович, можно вас на минутку? — позвал Родионов. Вербин неохотно шагнул в купе. — Подтвердите нашим попутчикам, что «мелиорацио» по-латыни означает «улучшение».
Вербин снисходительно посмотрел на него с видом: «Ну и что дальше?» В это время заскрипели тормоза, и поезд остановился. За окном купе виднелись освещенные тусклыми фонарями пакгаузы, склады, какие-то глухие строения и заборы.
— А вот в народе болота во все времена боялись, — продолжал прерванный разговор старик. В голосе его слышались ворчливые нотки. — Сами не ходили и другим заказывали. Было болото страхом господним! Разве не так?
— Так, — покладисто согласился Родионов.
Он хотел что-то сказать, но старик перебил его:
— Спокон веку считалось, что обитает на болоте нечисть всякая — вампиры, упыри, оборотни, вурдалаки… Каждый знал: болото — грешное место, соваться туда не следует. И сейчас знают. Нет?!
— Бывает, — согласился Родионов. Он улыбнулся, но не явно, а как бы своим мыслям, и посмотрел на Вербина. Были в этом взгляде вопрос, и озабоченность, и попытка понять что-то, и какой-то свой скрытый интерес. Родионов помедлил и спросил с очевидным умыслом: — Алексей Михайлович, хотите ответить?
— У вас это лучше получится, — сказал Вербин, вышел, закрыв за собой дверь, и застыл: женщины в коридоре не было.
Она стояла за окном, на пустынной платформе, фонарь освещал небольшой круг, в котором помещались она и маленький чемодан, и выглядела она одиноко и беззащитно. Это был то ли полустанок, то ли маленькая станция, затерянная в лесах.
Женщина озиралась по сторонам, взгляд ее рассеянно скользнул по окнам вагона и задержался мимолетно на том, у которого стоял Вербин, — они встретились глазами.
Они не были знакомы, да и познакомься они, что могло измениться? И все же были в этом взгляде, как показалось Вербину, какой-то укор, сожаление и царапающая грудь горечь.