Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 37)
Пела молодая опрятная деревенская женщина. Напевая, она двигалась, озираясь, и то и дело наклонялась, срывая и кладя в корзину чернику.
Пела она негромко, часто умолкала на полуслове, чтобы сорвать ягоду, но потом продолжала, голос ее плыл по лесу, не нарушая его тишины, и как бы принадлежал ей, — между кустами и от ствола к стволу, над муравейниками, обросшими иван-да-марьей и чистотелом, над ягодниками, над полянами, затянутыми высоким иван-чаем, над глухими бочажками, покрытыми зеленой ряской, над овражками с непроходимыми колючими зарослями ежевики.
Рядом с женщиной чернику собирал белоголовый худой мальчик лет семи, молча и сосредоточенно рвал и укладывал в кузовок, но иногда не выдерживал и особенно крупные ягоды отправлял в рот.
— Слышишь, сынок, это варакушка бормочет. Слышишь? — ласково спросила женщина. — Славная птичка. А это зорянка вступила. Цик-цик… цик-цик… Слышишь? Как молоточек маленький.
Мальчик задрал голову и прислушался. На лице его переливались солнечные блики.
— А это, послушай, это камышовка. Видишь, как торопится? Словно допеть спешит. Наверное, с болота залетела. А вот свиристель. Слышишь, протяжно как? — Она улыбнулась. — Давай собирать… А то заслушаемся, пустыми уйдем. — Она принялась споро рвать и класть ягоды в корзину. — Наберем черники, зимой хворать не будем.
Мягкий, чистый голос катился по зарослям и полянам, стихал и вновь возникал под высоким тенистым пологом леса, пронизанным лучами света.
Женщина глянула на сына, умолкла и замерла. Мальчик стоял, задрав голову, и смотрел на переливающийся в листьях свет; на лице его играли блики.
Мать молчала, но, казалось, напев все еще ручейком бежит по лесу, оседая в укромных местах, — она выжидающе наблюдала за сыном, потом подошла, осторожно обняла его за плечи и ласково погладила по голове.
— Ты запомни, сынок… День этот, лес, нас с тобой… На всю жизнь запомни.
В полдень они вышли из леса на опушку. Это был редкий липняк с высокой травой, в которой белели прямые метелки тысячелистника. Было знойно, душно, над землей гудели шмели.
Мать посмотрела на сына — его распаренное, розовое лицо покрывали капельки пота.
— Устал? — спросила она. — Давай передохнем. — Она поставила полную корзину и опустилась рядом.
Мальчик тотчас лег на землю. Он лежал под внимательным взглядом матери, несколько ягод выкатилось из его кузовка, но он даже руки не протянул к ним от усталости, и мать аккуратно вернула ягоды на место.
— Алеша, смотри, какой ежик, — сказала женщина, показывая в густой траве маленькое растение. — Видишь?
— Правда, ежик, — согласился мальчик, садясь и трогая его рукой.
— Это прострел. А еще говорят — сон-трава. Весной у нее бывают голубые цветочки и шубка мохнатая.
— А почему сон?
— В старину считали, от нее уснуть можно. Помнишь, бабушка сказки рассказывала?
— А можно уснуть?
— Нет, это только в сказках. А вот это солдатская трава, — она показала на тысячелистник. — Ничего не боится, ни жары, ни холода. Скосят ее, сомнут — тут же снова поднимается. А солдатской называют потому, что кровь останавливает, солдат на войне спасала. А вот это чистотел, ласточкина трава. Зацветает, когда ласточки прилетают. А как улетят, сразу вянет, потому и назвали. Смотри… — Она сломала стебелек, из которого засочился белый сок. — Видишь?
Сок начал темнеть, потом заалел и на глазах стал ярко-красного цвета, к которому постепенно добавился оранжевый.
— Как золото, — сказал мальчик и хотел тронуть, но мать удержала его:
— Не надо. Она бородавки да веснушки сводит. Только запомни, сынок, это опасная трава, ядовитая. Запомнишь?
Он покивал, глядя на кровавый слом стебля.
— А вот это, смотри, по земле стелется, это чебрец. Понюхай. Нравится? На вид неказистый, а по запаху лучше всех. Верно? Любой плохой запах перешибет. И в пищу можно, и как лекарство… Хорошая травка.
— Мама, ты их все знаешь? — спросил мальчик.
Она засмеялась.
— Ну, все не все, на все жизни не хватит, а некоторые знаю. Меня мама учила, твоя бабушка. А ее тоже мама, моя бабушка. А ту ее мама. Так оно и передается.
— А ты меня учишь?
— Тебя, кого ж мне учить… Тебя, — улыбнулась женщина. — А ты потом своих детей научишь.
Мальчик лег и задумался. Лицо его было обращено к небу, где, меняя очертания, медленно двигались облака. Он не видел их. В другой раз он бы неизбежно предался обычному независимо от возраста занятию людей, праздно лежащих на траве в жаркий летний день, угадывал бы в зыбких, меняющихся облаках знакомые черты людей или животных. Но сейчас его глаза смотрели вверх невидяще. Он думал.
Мать знала его мысли. Он неумело и сбивчиво думал об этой живой связи, которую она только что ему показала, невнятно думал о тех, кто был до него и кто будет после.
В рассеянных его размышлениях возник было естественный и неизбежный вопрос о том, кто был первым, но потом он догадался, что первого не узнать. Эта догадка была уже посильной для него, и он неумело думал о своем месте в этой цепи, а потом додумался, что без него цепь порвется и те, кто будет после, не узнают того, что знали прежде. И тут он невразумительно понял, что упусти он что-то из этого знания, это будет ущерб для последующих.
— Пойдем? — голос матери вывел его из неподвижности.
Мальчик очнулся, кивнул и встал. Они вышли на открытый косогор. Знойный, горячий воздух дрожал над землей, колебля все очертания вокруг.
Впереди лежало открытое неограниченное пространство. После тесноты и замкнутости леса они почувствовали смутное облегчение: ничто не теснило и не подступало вплотную, взгляд беспрепятственно уходил вдаль.
Высоко и просторно открылось небо, необозримо лежала земля, раздвинутая высотой холма. Мальчик посмотрел вниз: под горой на солнце горела река, в ее излуках густо росли ракиты. Он оглянулся на мать, она улыбнулась и молча кивнула. Мальчик поставил кузовок и побежал.
Он бежал в высокой траве, не бежал — летел, не чуя ног, рассекал траву, хмелея от скорости, ветер и восторг забивали дух. Он бежал, это был уже не бег, а немного праздник, — не однажды вспомнит он потом в своей жизни, всякий раз, когда вспомнит детство.
Мальчик на бегу сорвал и отбросил рубашку и вонзился в воду. Мать весело смеялась, стоя на месте. Мальчик бежал по мелководью, падал и снова бежал; на бегу он обернулся к матери — его мокрое лицо светилось счастьем.
Спустя много лет высокий человек торопливо шел по лесу. Это был мшистый, болотистый, мрачный лес, в котором росли низкие, сучковатые, корявые сосны и было много голых, мертвых деревьев, лежащих коряг, непроходимых завалов и бурелома. В низких местах стояла неподвижная, затянутая ряской вода, окруженная куртинами камыша, широколистного сабельного рогоза и сплошного узловатого тростника, увенчанного серыми метлами. Посреди зарослей находились небольшие плесы, покрытые кувшинками. Местами над водой возвышались кочковатые коблы, обросшие по краям тальником, на которых ютились осины и ольхи.
В тот месяц часто шли дожди. Губчатый седой мох, называемый научно сфагнум, был переполнен влагой и не впитывал ее, как обычно, а с легкостью отдавал: каждый шаг оставлял за собой озерцо — след ноги, заполненный водой.
Человек спешил. Вода, коряги и поваленные стволы мешали идти, сучья и ветки рвали одежду. Тяжело дыша, человек торопливо шел, бежал, оступался, продирался сквозь заросли, падал, поднимался, перелезал через завалы, брел, шатаясь, по воде, и, хотя силы оставляли его, он настойчиво стремился вперед.
Был август.
Еще за три месяца перед этим человек находился далеко от сумрачного заболоченного леса, и сама вероятность подобного бега показалась бы невозможной.
Часть первая
МАЙ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
1. Весна запоздала, тянулась долго и лениво; тепло прибывало медленно, и хотя было известно точно, что впереди лето, погода его как будто и не сулила.
А потом налетел вдруг остервенелый юго-западный ветер, рожденный в теплых морях, обрушился шквально и устроил погром.
Ветер несся вдоль улиц, врывался на площади, буйно вламывался в подворотни и чердаки, гремел жестью крыш, бился во дворах и бешено трепал деревья. Не было ни одного укромного места, куда б он не проник. И хотя досталось и людям, особенно женщинам, горожане улыбались, беспомощно сражаясь с ним на улицах, а он насмешничал и задирался, хватая шляпы, подолы и волосы.
Ветер разметал и унес все, что плохо лежало, выдул с улиц мусор и словно прорвал стену, оборонявшую город. И тогда в пролом хлынуло тепло и лето вступило в город.
Люди оглушенно и недоверчиво озирались и не спешили менять одежду. Но ветер исчез, улетел, пропал, и власть перешла к жаре.
В первую же субботу шоссе, ведущие из города, были забиты легковыми автомобилями. Приунывшие за долгую зиму, поскучневшие в весеннюю слякоть горожане встрепенулись и сообща кинулись за город.