Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 39)

В шлемофонах и динамиках с утра держалась озабоченная разноголосица, сутолока позывных, рации и пульты автоинспекции работали без передышки, горячка, охватившая дежурные части и дорожные посты, гнала по всем направлениям моторизованные патрули, эфир захлестывали нервные переговоры.

Сергей неожиданно съехал на обочину и остановился. Он молча вылез и обошел машину, все непонимающе следили за ним. Он стоял, обводя взглядом окрестности: за вспаханными полями поднимались пологие косогоры, на которых уже проклюнулась молодая трава; нежная зелень выстилала склоны и мелкие распадки, до горизонта тянулись поросшие лесом холмы, плавно переходящие на краю взгляда один в другой, и сейчас, здесь, после вязкой дорожной толчеи вдруг повеяло простором и свободой.

Узкая обочина круто обрывалась вниз, под высокой насыпью начиналась пашня: борозды тянулись вдаль длинными изгибами, на сколько хватало глаз было видно вспаханное поле, освещенное солнцем, слабый ветер обдувал лица, — так и тянуло шагнуть в пустоту и отправиться к дальним холмом, покрытым ранней матовой зеленью.

— Едем? — Сергей весело тряхнул головой, и все почувствовали безоглядную легкость.

Впереди лежала дорога. Внезапно сладким толчком проснулось радостное чувство праздничности и освобождения, они могли отправиться в любое место — сейчас, сию минуту, они сами могли решить — куда: вся земля открыто лежала перед ними.

Это было прекрасное ощущение вольного пространства. Все, что держалось грузом в их днях, померкло, и вдруг открылась надежда. У них был выбор, которого они не имели каждый день, а что человеку нужно, кроме возможности выбора? У них был выбор, и этим сказано все: то была свобода. Так им казалось.

Через минуту они весело и раскованно мчались по гладкой дороге, тугой теплый ветер упруго бил в окна. По сторонам тянулись поля, замкнутые на горизонте холмами, широкое открытое пространство, залитое солнцем; на сердце у всех было легко, весело, беззаботно, унеслись назад все тревоги, проблемы, невзгоды, тусклая цепь забот, пустота дней, монотонные недели — канули и забылись. Теперь был праздник.

Они не знали, куда едут. Всеми овладели чудесный, безмятежный хмель, блаженная легкость, веселая, детская беззаботность, радость ожидания и предвкушение счастья. Это было прекрасное состояние независимости, праздника и волшебного сна, которое на городском жаргоне именовалось «кайф», — они поймали его и погрузились в него.

Итак, они ехали куда глаза глядят. Стоял май, суббота, первая погожая неделя, приветливые дни после долгого ненастья. А впереди предстояло еще лето, целое лето, сулящее тепло и стойкое расположение природы.

По обеим сторонам дороги тянулись темные, вспаханные, жирные поля и медленно разворачивались освещенные солнцем холмы, покрытые нежной матовой зеленью, похожей издали на короткий ворс. Дорога бешено разматывалась, взлетала на пригорки и падала вниз; дальние холмы неодолимо стягивались к шоссе.

— Надо бросить все и жить в дороге, — неожиданно сказал Бочаров.

— Хочу в пампасы, — насмешливо заметила его жена.

— Надо уходить из городов, — повторил он настойчиво.

— Снимем на лето дачу, — отозвалась она, как эхо.

— К черту дачи! В дорогу! В дорогу!

— Неужели ты бросишь хоккей, пивную и шашлычную?

— Уходить нужно всем вместе. Колония на колесах.

— Итак, мы все увольняемся, бросаем квартиры, продаем мебель… Кстати, туалетную бумагу с собой будем брать? — спросила Лиза. — Если да, нужно запасаться.

— Ты все опошлишь. Я думаю, как освободиться, а ты… — сказал Бочаров обиженно. — Если на то пошло, можно от всего отказаться.

Машина по-прежнему стремительно мчалась вперед, точно они имели цель и спешили к ней.

— А что ни говорите, в этом есть смысл, — сказала вдруг Марьяна. — Иной раз так тошно… Хочется все бросить.

Впереди небо было прочеркнуто белым инверсионным следом. Серебристая игла тянула его за собой, прошивая небо, словно нитью; хвост нити был распушен и медленно таял маленькими легкими облачками.

— Мы здесь, а он там, — сказал Бочаров. — Интересно, для него это работа или полет?

Они представили высоту, скорость и пилота в тесной кабине, одетого в высотный костюм — гофрированный скафандр, округлый шлем с темным солнцезащитным забралом, высокие летные ботинки, — одиноко летящего вдали от земли и словно отринутого ею, одного в ледяном пространстве, в беззвучии, в слепящем сиянии солнца среди темного фиолетового неба.

Вскоре они уже не думали о нем. Давно прошли времена, когда люди восторгались скоростью и высотой, теперь никого нельзя было удивить.

Они продолжали мчаться, спроси у них — куда? — они бы не смогли ответить. Цели у них не было, смысл заключался в самой дороге.

Нет, они отнюдь не были прожигателями жизни, всегда оставались серьезными оседлыми людьми, вполне благопристойными, ходили каждый день на службу, имели квартиры, в одно и то же время принимали пищу, регулярно мылись, смотрели телевизор, чистили зубы, старались получше одеться, читали газеты, любили комфорт, имели упорядоченную семейную половую жизнь, всегда и везде вели себя с тактом, зная во всем толк и меру. Любому и каждому было видно, что люди они благоразумные, основательные, уравновешенные, не склонные к взрывам и метаниям; они любили надежную определенность и твердый смысл и терпеть не могли ничего неопределенного, приблизительного, неуправляемого, какого-то легкомыслия или чего-то излишнего и чрезмерного. Глядя на них, каждому было ясно, что тут и речи быть не может о неприкаянности, забубенной непутевости… А кому это нравится? Серьезному человеку, если он не вздорный, неуравновешенный юнец и не бродяга, свойственно стремление к устойчивому благополучию и стабильности. Так оно и было.

Но почему же иногда, иногда вдруг, редко и необъяснимо, у них возникало смутное недовольство — непонятно чем, какое-то внутреннее неудобство, невнятные беспокойные желания, безотчетная тревога и зыбкое, неопределенное влечение? Они садились в машину и ехали куда глаза глядят.

Итак, вокруг необъятно чернела вспаханная земля, тучная, влажная пашня, сулившая плодородие; ее бездонная чернота подчеркивала чистоту и свежесть воздуха, настоянного на свету, который невесомо густел над полями.

Дорога надвое рассекала всю просторную долину, вокруг поднимались холмы, покрытые ранней зеленью, и казалось, что вдали, над полями, клубятся зеленые облака.

3. Вскоре холмы стали сходиться, и казалось, еще немного — и они перекроют дорогу. Но сомкнуться они не успели: машина пролетела сквозь узкий проем в гряде холмов и вместе с дорогой кинулась вниз. Впереди открылся аэродром.

Сверху отчетливо были видны взлетные полосы, окаймленные длинными многоточиями посадочных фонарей, рулевочные дорожки, стоянки, где вокруг огромных пассажирских самолетов сновали бензовозы, автобусы, электрокары с вереницами багажных тележек, юркие автомобили аэродромной службы, мощные тягачи, самоходные трапы, ремонтные и продуктовые фургоны; цепочки и толпы людей перемещались между самолетами и стеклянным вокзалом.

— Может, и впрямь не стоит возвращаться? — неожиданно спросила Лиза.

— Решено! — обрадовался Бочаров. Он поцеловал руку жены. — Гори оно синим огнем. К черту службу, быт, квартиру!.. Заметано?!

Марьяна повернула голову и посмотрела на мужа.

— Я не против, — улыбнулся Вербин.

Время от времени самолеты ползли по дорожкам, выруливая на полосы или к своим стоянкам, взлетали, садились — неумолчный грохот и безостановочное движение царили на поле; у его края над земляными курганами монотонно вращались и покачивались из стороны в сторону и вверх-вниз антенны радаров.

Иногда низко над горизонтом возникал летящий самолет, робко сближался с землей, крался над ней, проваливаясь понемногу, — просвет между шасси и бетоном таял, пока не исчезал.

По аэродрому то и дело ползли неуклюжие пары: тягач натужно волочил за собой самолет, и самолет на буксире выглядел унизительно — нелепо и беспомощно.

Все бетонное поле было затоплено светом. Ослепительно пылали на солнце стены вокзала, многоэтажные окна вышки управления, вспыхивали ветровые стекла машин, а громадные фюзеляжи и плоскости самолетов горели так, будто сами излучали свет.

— Летим? — спросил Бочаров. — Как, Алеша, летим?

Вербин улыбнулся и ничего не сказал.

— А ему все равно, — ответила за него жена.

— Марьяна, нехорошо! Мужа нельзя продавать, — упрекнул ее Бочаров.

— Это не продажа, ему действительно все равно, — сказала Марьяна. В ее голосе послышалась скрытая злость. — Видишь, он даже не сердится.

На летном поле не прекращалось беспокойное, озабоченное движение, усиливающийся и опадающий гул, приступы спешки, а над всем витала тревога. Ее внушали самолеты, вроде бы вполне привычные и в то же время загадочные; они, как суда в гавани, волновали и были непостижимы и, как суда, манили и будоражили.

— Летим, летим… — повторил Бочаров, как заклинание, и рассерженно погнал машину прочь.

Они продолжали мчаться без цели. Лиза приспустила стекло, ворвался теплый ветер, наполнил машину запахом свежей земли. Бочаров надел темные очки и с непроницаемым видом сидел за рулем.

Неожиданно справа и слева их обогнали два мотоцикла, потом еще два. Первые устремились вперед и заняли место перед машиной, вторые пристроились вровень с капотом. Потом по бокам появились еще два мотоцикла, а два неслись сзади.