Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 38)
Казалось, по команде из города хлынуло все население. Точно внезапно возникла общая угроза и все стремглав понеслись прочь. Но опасности не было, виной бегства были лишь жара, погожий день, весна…
Над пригородными дорогами повисли вертолеты автоинспекции, сверху автострады были похожи на быстрые лаковые потоки, бегущие в одном направлении, эфир забивала толчея беспокойных голосов: милицейские рации работали не смолкая.
Пассажиры ели, спали, разговаривали, слушали музыку, заключенные в металлическую скорлупу, и могло показаться — они и впредь будут жить так, в нескончаемой общей гонке. Отныне и до века.
В одной из машин сидели четверо — двое мужчин и две женщины. Все молчали. По сторонам тянулись пригородные перелески и рощи, покрытые нежной зеленью, но их никто не замечал, все напряженно следили за дорогой и соседними машинами, которые шли впереди, справа, сзади и слева — плотная, с мелкими просветами масса, из которой, казалось, нет выхода. И хотя во всех машинах были видны люди, их лица, плечи, глаза, шевелящиеся рты, было в этом общем движении что-то неживое.
Иногда движение замедлялось, все нетерпеливо тянули шеи, досадуя на задержку, а потом машины дружно срывались с места: разноцветная, пестрая, ревущая волна стремглав катилась вперед, над дорогой таял белый сухой дым.
Четверо продолжали молчать. Впереди загорелись красные стоп-сигналы, передние машины снова замедлили ход и остановились. Дорога была забита. Машины стояли вплотную, почти касаясь друг друга; захоти кто-нибудь выйти, дверцы было просто не открыть.
Они стояли посреди шоссе, вокруг были видны повторенные многократно в разной окраске борта, крылья, капоты, багажники — ни просвета, ни щели.
— Где мы? — спросила одна из женщин.
Сидевший за рулем мужчина молча пожал плечами. Обзор со всех сторон был закрыт, на солнце блестели стекла, сверкал металл, бормотание моторов мешалось со звуками радио. Могло показаться, что, кроме автомобилей, на земле ничего не осталось.
— Кажется, мы в плену, — заметила вторая женщина.
Блондинка сидела на переднем сиденье рядом с водителем, это была его жена; вторая семейная пара размещалась сзади; мужчины скучали, с досадой озирались по сторонам, женщины терпеливо ждали; на них пялились из соседних машин.
Машины стояли, тесно прижавшись друг к другу, подставив солнцу блестящие крыши, и монотонно урчали — многогорбое, плотно сбившееся стадо, брошенное на произвол судьбы. Неизвестно было, сколько так можно простоять. Тянулось время, раздражающе цедилось под сонливый рокот моторов, казалось, все обречены провести в этой неподвижной колонне остаток жизни.
— Главное достоинство автомобиля — это скорость, — заметил владелец машины.
Все улыбнулись, стало немного легче.
— Я сейчас вылезу в окно и по крышам отправлюсь глянуть, что там стряслось, — продолжал хозяин машины.
— Тебе уже невтерпеж, — ответила ему жена.
— Я ехать хочу! — объявил он вдруг громко, словно на площади. — Ехать хочу! Ехать! Машины существуют для езды! Я ехать хочу! Я купил машину, чтобы ездить! Сидеть я могу где угодно. Машины, чтобы ездить! Я хочу ехать!
Все засмеялись, он продолжал капризно выкрикивать:
— Я ехать хочу! В этом нет ничего плохого. Я никого не обижаю, я хочу ехать!
— Остановись, — улыбаясь, сказала жена.
Передние машины тронулись с места, мужчина умолк и выжал сцепление.
— Видишь, помогло заклинание, — сказал он жене. — Главное — это верить.
Они медленно ехали в общем потоке. Дорога стала узкой, с вертолета автоинспекции колонна была похожа на пеструю блестящую гусеницу, ползущую по земле, крыши напоминали глянцевую чешую. Металлическая лакированная гусеница с дымным назойливым ворчанием волокла тело среди холмов и перелесков. Понятно было, что в машинах находятся люди, но и нечто мертвое было в этом медленном механическом движении, какое-то отсутствие жизни.
— Так и будем тащиться все вместе? — спросила шатенка.
— Ничего не поделаешь, — ответил владелец машины. — Цивилизация автомобилей.
Дорога стала еще у́же, ни вырваться, ни свернуть; только и оставалось, что ползти со всеми, катить еле-еле вплотную к соседям, не отставая и не торопясь, сбитой рокочущей толпой, и казалось, заглохни мотор, машина не остановится, ей просто не дадут остановиться, сообща поволокут дальше.
— Не езда, а кошмарный сон, — сказала шатенка.
Это действительно было похоже на сон. Медленное, оцепенелое движение, яркий холодный блеск, дремотное, сомнамбулическое вращение колес, неподвижные люди, заключенные в металлическую скорлупу… И, как во сне, не было возможности рвануться прочь и освободиться. Они ползли в общем потоке.
— Сдохнуть можно, — сказал хозяин машины.
Они доползли до железнодорожного переезда. Дорога здесь становилась совсем узкой, машины ерзали, тесня друг друга, нервно сигналили, стараясь проскочить вперед; те, кому удавалось прорваться, переваливали, ныряя вверх-вниз, через дощатый помост и скатывались с другой стороны.
Четверо напряженно озирались по сторонам. Хозяин машины в раздражении и досаде быстро выворачивал руль то вправо, то влево, подавал вперед и назад, маневрируя в тесноте. Наконец он в борьбе добыл себе удобное место, но тут резко завопил сигнал, перемигнулись под козырьком красные фонари, и короткий полосатый шлагбаум дрогнул, пошел вниз и, качнувшись, перекрыл дорогу.
— Везет! — только и сказал сидящий за рулем мужчина.
— По крайней мере теперь мы первые, — заметила его жена.
— Не знаю… — покачал он с сомнением головой.
— А что может случиться? — спросил с заднего сиденья второй мужчина.
— Откуда я знаю, Алеша? Вдруг, пока мы стоим, выйдет распоряжение переносить машины через железную дорогу на руках.
— Перенесем, — убежденно сказала шатенка.
Хозяин машины исподлобья глянул на нее в зеркальце, понимающе и подчеркнуто серьезно покивал. Все улыбнулись, снова стало легче. По-прежнему через равные промежутки пронзительно звенел сигнал, и два фонаря под козырьками, похожие на пристальные воспаленные глаза, в ярости перемигивались.
— Хорошая программа. Тут тебе и звук и изображение, — сказал хозяин машины. — А что нам еще покажут?
Они снова улыбнулись. Переезд действительно был похож на сцену: деревянный помост и полосатые квадратные арки спереди и сзади.
— У нас первый ряд, — сказал на заднем сиденье Вербин.
— А как же, старался, — усмехнулся приятель. — Всю зиму билеты доставал.
Уже доносился гул приближающегося поезда. Еще издали они заметили скользящий по проводу пантограф, электровоз быстро и словно невесомо съел пространство, накатился легко, а потом мощно и независимо въехал на сцену. Он сам содрогался от неимоверной своей силы, которая клокотала у него внутри: тысячи лошадей рвались на волю, готовые разнести моторы в куски.
Он проехал быстро и вместе с тем вроде бы не спеша, оглушив своей мощью и силой, а потом без всяких усилий стал выволакивать за собой длинные цельнометаллические вагоны — один за другим они проскакивали сцену, и сразу показалось странным, почему при его неторопливости они так стремительно гонятся вслед.
Они проносились мимо, как большие, тяжелые снаряды, которые выстреливали вдогонку друг другу, все пространство вокруг, все щели заполнили оглушительный гул и лязг; отброшенный воздух, взметая пыль, рвал ветки окрестных кустов и высокие стебли пырея под насыпью.
Машина стояла внизу, за шлагбаумом, у покатого въезда на насыпь. Впереди и сверху на фоне неба несся состав, под которым зияла светлая пустота, и казалось, вагоны проносятся в воздухе, летят над дорогой, не связанные с землей.
Четверо оцепенело смотрели перед собой: у самых глаз, содрогая землю, мчались вагоны. Стоял устрашающий грохот. Зеленая, покрытая пылью стена мчалась рядом, закрыв впереди все пространство. Взгляд утыкался в нее сразу, у лица, беспомощно и растерянно скользил, не успевая ни за что уцепиться. Мельтешно и одуряюще выли и грохотали над головой вагоны, били размашисто по лицу и неудержимо летели дальше. Было что-то жуткое и завораживающее в этом бешеном движении, неслись чужие лица, мелькали смазанными пятнами, — чья-то жизнь стремглав неслась мимо, пронеслась, исчезла.
Мелькнул последний вагон и с легким всхлипом обрубил что-то: внезапно стало оглушительно тихо и пусто. Мгновение не хватало воздуха. Люди замороченно перевели дух.
Торец поезда бесшумно улетал вдаль, становился все меньше, сжимаясь в черную точку.
Красные фонари на переезде погасли, сигналы смолкли, шлагбаум плавно взмыл вверх и замер, вздрагивая. Но он еще поднимался, когда машины уже нетерпеливо тронулись с места и хлынули на помост.
2. За железной дорогой шоссе расширялось, стало свободнее, все увеличили скорость. Вскоре знак показал развилку.
— Куда поедем? — Сергей посмотрел в зеркало на заднее сиденье.
Вербин молча пожал плечами. Жена повернула к нему голову и смотрела внимательно и ожидающе, потом отвела взгляд от мужа и ответила вроде бы за двоих:
— Все равно. Поезжай куда хочешь.
В тот день с вертолетов автоинспекции пригородные дороги были похожи на речную систему. Широкие автострады-реки, речки-шоссе и множество местных дорог-ручьев — потоки машин текли, делились, бежали, уменьшаясь в размерах, сочились проселками, пока не замирали на опушках лесов и по берегам водоемов, оседая пестрой, разноцветной пеной. Это было настоящее половодье, стихийное бедствие.