Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 36)
— Я слышу, — отозвалась она и сказала: — Николай Сергеевич, вы подождите, скоро смена кончится. Только знаете что… Я к вам сама подойду. Мне решиться надо. Мы из ворот все вместе пойдем, вы в сторонке постойте… Смогу — подойду, а нет… вы простите меня тогда, не смогла, значит.
— Маша!
— Вы домой вернулись? — спросила она неожиданно.
— Нет. Мне с тобой поговорить надо. Я для этого прилетел.
Она долго молчала, он слышал ее дыхание.
— Николай Сергеевич, я вас об одном прошу… Не разыскивайте меня, если не подойду. Поезжайте спокойно. Вашей вины никакой нет, я одна так решила. И не казните себя, ничем вы мне не обязаны, это я вам должна.
— Маша, я буду тебя ждать, — сказал Жвахин. — Ты подойди.
— Я постараюсь, — ответила она тихо и положила трубку.
Жвахин вышел из проходной. Вдоль забора к берегу тянулся голый пустырь, покрытый высокой, жесткой, похожей на проволоку травой и камнями. Было тепло, солнечно, но океан волновался: с берега доносился гул прибоя, сопровождаемый в паузах рокотом камней, которые спадающая вода тащила в море. От ворот шла мощеная дорога, пересекала пустырь и становилась улицей, вдоль которой стояли каменные и тесовые дома.
Жвахин отошел от ворот и остановился на обочине дороги, где росли сучковатые, истерзанные частыми ветрами, корявые сосны.
Вскоре в воротах появились идущие поодиночке люди, потом их прибавилось, они изнутри подходили к воротам с разных сторон двора — множество женщин разного возраста, от молоденьких девушек, почти подростков, до старух; густая толпа заполнила весь створ ворот.
Они шли по дороге, Жвахин стоял на обочине, к нему были обращены все лица. Его внимательно рассматривали, оглядывали с ног до головы, появление незнакомого мужчины было здесь событием; его изучали с пристальным вниманием, беззастенчивым любопытством и неподдельным острым интересом.
— Эй, молодой, ты откуда такой красивый? — громко спросила одна из женщин.
— Поджидаешь кого аль так стоишь? — поинтересовалась другая.
— Бабоньки, это ж кому из нас так повезло?
— А может, он выбирает только?
— Эй красавец, меня выбери, не пожалеешь!
— Вон нас сколько, у него глаза разбежались!
— Заезжий, бери всех нас замуж, мы согласные!
— Он без дела стоит, а мы тут маемся неухоженные!
— Мужичок, нас в комнате четверо, пойдешь пятым?
— Да вы что, бабы, разве ж он петух или бык племенной?
— А что, мы не против… Красавец, пойдешь?
— Совсем, девки, вы стыд потеряли, — с укоризной заметила пожилая женщина.
— Потеряешь тут, на безрыбье, — ответили ей в толпе.
Мимо него текла шумная, многоликая, пестрая толпа. Над дорогой висел разноголосый гомон, смех, крики, частый стук шагов; все лица были обращены к нему, будто женщины для того и шли, чтобы взглянуть на него.
Он стоял на виду у всех. Женщины без умолку отпускали шутки, задирали его наперебой, громко, вызывающе смеялись, и хотя он не двигался и молчал, голоса и смех становились все громче, а шутки все более едкими.
Жвахин всматривался в толпу, пытаясь угадать Машу, но тщетно — лица сливались в сплошной поток, он успевал выхватить взглядом лишь некоторые из них.
Над дорогой клубилась пыль, поднятая сотнями ног. Толпа шумно и весело двигалась мимо, он ждал — взгляд беспомощно скользил по огромной разноликой массе, скользил и не мог задержаться.
Постепенно поток стал истощаться. Появились просветы, толпа стала редеть, распадаться, и наконец дорога опустела, только пыль медленно оседала на землю.
Жвахин сквозь ворота смотрел во двор — никто не показывался. Старуха вахтер, колченого ковыляя, закрыла створки. Жвахин понял, что ждать больше нечего.
Маша не подошла. Он представил, как она вместе со всеми идет в толпе мимо него, представил и понял, что не увидит ее. Можно было, конечно, кинуться в общежитие, отыскать, но не в этом, в конце концов, суть, не в этом суть: Маша не хотела, чтобы он видел ее.
Жвахин медленно побрел пустырем, дошел до берега и сел на камень. Тугие, скрученные в жгуты, высокие и крутые, сверкающие на солнце океанские валы, увенчанные белыми гребнями, один за другим тяжело и неудержимо катились к берегу, оглушительно падали на широкий каменистый пляж и разбивались вдребезги; длинная полоса прибоя кипела пеной, тянулась, окаймляя берег, в обе стороны и обрывалась у далеких мысов.
Жвахин услышал за спиной шаги и обернулся — к нему направлялась женщина средних лет. Она приблизилась, он встал.
— Маша? — спросил он неуверенно.
— Нет, — с грустью покачала головой женщина. — Я от нее. Вы простите ее, не смогла она. Страшно ей. Боится, что не приглянется вам, а вы себя понуждать станете. Уж лучше так… — Женщина помолчала и продолжала: — Вы стояли там, она мимо прошла… со всеми. Видела вас… — Она вздохнула. — Тяжко ей… Велела передать: поезжайте с богом, не мучайте себя. Ей так легче. Она вас не забудет.
Жвахин стоял, не зная, что делать. Он не мог собраться с мыслями и потерянно озирался, будто в желании уцепиться за что-то взглядом.
— Еще просила, чтобы вы не искали ее, — сказала женщина и добавила от себя: — Вы уж не терзайте ее, оставьте как есть, а не то ей совсем худо будет.
Жвахин молча потоптался на камнях и через пустырь направился к дороге. Никогда прежде он ни с кем не считался, делал, как сам понимал, но сейчас покорился и скованно брел к дороге, чтобы уехать.
Он думал, что вообще не увидит ее никогда, даже встретив лицом к лицу, — просто не поймет, что это она. Пройди она молча рядом, он так и не узнает, кто это был.
Жвахин поймал попутную машину и поехал назад. Самолет уже улетел, надо было ждать до утра. Не было конца длинному светлому июньскому вечеру, стемнело лишь к ночи.
Пришла короткая ясная ночь, высокое небо было размыто бледным прозрачным светом, в котором слабо мерцали звезды: на востоке в осенне-летнем треугольнике были видны Денеб, Вега и Альтаир, а высоко над горизонтом на юго-востоке отчетливо горел Арктур.
Задрав голову, Жвахин смотрел вверх. Он отыскал Большую Медведицу, нашел в ручке ковша звезду Мицар — коня — и рядом поискал всадника. Но как он ни напрягал глаза, Алькор не был виден.
Жвахин всю ночь бродил у летного поля, часто поднимал голову и подолгу смотрел на небо. Светать стало рано, созвездия Лебедя, Орла и Лиры клонились к горизонту. Звезды постепенно меркли в холодном рассветном небе, таяли медленно и сулили теплый и тихий день.
Такой день бывает однажды в детстве. Память о нем живет всю жизнь, — не раз вспомнишь с радостью и грустью, где б ты ни был и кем бы ни стал. И чем дальше, тем больше прибавляется в ней печали и боли. И хотя многое потом забудешь, этот день останется в памяти светлым и незамутненным: он и есть память детства.
Только иногда кольнет вдруг сомнение и — дай только волю — превратится в ноющий ком, в саднящее беспокойство: неужели тот ребенок был я?!
А был ли вообще тот день, та пора, вчерашняя, еще осязаемая, но уже и неправдоподобная, бесконечно далекая?
А может, то и не день был, а месяц или даже год, который за столько лет, минувших с тех пор, сжался, уплотнился до одного дня и держится в памяти как один долгий день?
Неужели то было со мной?
Летним утром сумрачное лесное пространство между стволами прорезали сверху вниз косые светлые столбы, — свет вспыхивал и гас высоко в листьях, пробивался и бликами играл в траве.
Над низинами и логами висел туман. Было пустынно, тихо, блестела влажно трава, свежесть и покой наполняли лес; тишину нарушали лишь птицы.
Их голоса звучали громко и внятно в высокой, емкой, замкнутой тишине леса, отрезанной и укрытой деревьями от всего окрестного пространства. Нет, они не нарушали тишины, а прочно и неизбывно принадлежали ей и были ее признаком, как прочие звуки, которые рождал лес.
В глубине зарослей появился новый звук. Еще неслышный, он незаметно соединился с переменчивыми шорохами и скрипами, с птичьими голосами, а потом так же незаметно возник из их переклички, прорезался и стал внятным. Это был женский голос.
По естественной причине голос человека должен был стать в лесу посторонним и нарушить тишину, но по какой-то странности голос этот посторонним в лесу не оказался и тишины не нарушал. Мало того, возникнув, он стал тут же ей принадлежать.
Это был негромкий чистый голос, и, как прочие лесные звуки, он был тишине не помехой, а скорее ее признаком.
Он уже принадлежал лесу, как голоса птиц, скрипы и шорохи, и был здесь своим, как шелест любого из его деревьев.
Слова одно за другим неторопливо являлись из зарослей ивняка и можжевельника, каждое на мгновение отчетливо повисало в воздухе, и все напевно катились по лесу.