Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 28)
— Ноги намочите, — она удержала его.
— А так пошла бы?
— Пошла. — ответила она просто. — Я давно готова.
— Давно? — не понял Жвахин. Вернее, понял, но не поверил.
— С шестого класса.
Он молчал, не зная, что сказать. Никогда с ним такого не было, обычно он знал, что ответить.
Получилось, она призналась ему, а он молчит, рта не раскрыл. К тому же она помнила его все годы, а он даже не знает ее.
— Болтают о нас? — спросил Жвахин.
— Говорят…
— Что?
— Все.
Он подумал, что вот идут пересуды, а ведь ничего нет, и ему мнилась какая-то его вина, но не за пересуды, а за то, что ничего нет.
Прежде он никогда за собой вины не испытывал.
— Откуда ты знаешь? — спросил Жвахин.
— Знаю. По улице идем, все умолкают, пялятся. На заборах виснут. Занавески на окнах отводят. Смотрят.
Жвахин не раз замечал, как напрягается ее рука, когда они шли по улице.
— Так уж у нас ведется, — сказала Маша. — Все на виду.
— Ты не боишься?
— Нет, — ответила она спокойно, даже с некоторым безразличием, как будто для нее это ничего не значило или она уже решилась однажды и с тех пор не оглядывалась.
— Болтают, а ничего нет, — сказал он с усмешкой.
— Это от вас зависит, — тихо ответила Маша. Жвахин молчал, не зная, что сказать, — язык присох.
Он вдруг почувствовал себя так, точно стоял на шаткой доске высоко над землей: чуть оступишься — вниз головой.
Снова вышло — она призналась ему, а он отмалчивался, в кусты сбежал.
Он притянул ее за руку и поцеловал наугад, — получилось, в голову.
Жвахин услышал короткий всхлип, будто ей не хватило дыхания, почувствовал, как она обмерла; рука у нее сразу стала ледяной.
— Маша… — растерянно пробормотал Жвахин. Никогда не терялся — и вдруг на тебе, как мальчишка…
Похоже было, она окоченела на морозе, голос, стиснутый судорогой, дрожал в горле; она хотела что-то произнести, но давилась рваными, сдавленными звуками.
— Что с тобой? — все так же растерянно спросил Жвахин.
— Я… Никто… В первый раз… — с трудом произнесла Маша.
Позже, когда она успокоилась немного, Жвахин сказал:
— У меня ведь семья…
— Я знаю, — ответила она.
— Я могу уехать…
— Да. — Она помолчала и добавила: — Все равно.
Некоторое время они не говорили, как бы свыкаясь с тем, что произошло.
— Зачем тебе… такой… калека? — спросил он, будто поднял страшную тяжесть.
— Я одна могу управиться… за двоих…
— Я не о том. Я ведь слепой… А что дальше?
Какое-то время она собиралась с мыслями и наконец решилась:
— Николай Сергеевич, я скажу, но вы не поймете. Я одна была, всегда одна. Столько лет ждала, надежду потеряла. Думала, жизнь прошла уже. Таких, как я, пустоцветами зовут. И впереди мне ничего не сулилось, что я есть, что меня нет — никто не заметит. А тут вы приехали… Вам не понять, я иначе жить стала. То я с работы домой идти не хотела, а теперь рвусь, бегу — ждут ведь. Неужели думаете, я не понимаю, что здоровый вы бы меня и не заметили вовсе? Понимаю. Мимо прошли бы, как тогда, в школе. Да только что ж, ничего это не меняет. Я теперь с работы спешу каждый день — нужна кому-то. Чуть задержусь — у меня уже сердце ёкает и мысли беспокойные: как он там без меня?! Уж за одно это я судьбе благодарна. А что дальше будет, я думать не хочу, сейчас надышаться бы.
Он подумал, что не встречал этого никогда. Женщинам обычно было мало того, что они имели сейчас, они загадывали вперед и старались его привязать. А так — никогда.
Жвахин почувствовал, как засаднило в груди, — не было с ним такого прежде, он считал — и быть не может. А вот ведь повело… Даже дышать трудно стало.
Он сел на песок и замер. Маша молчала и вдруг засмеялась тихо:
— Я ведь оттого такая смелая, что вы не видите меня. Будь вы зрячим, я бы вам на глаза показаться боялась.
Жвахин сидел молча. Что говорить? Он понимал перед собой огромный, настоянный на свету простор, нестерпимый блеск океана, густеющий вдали воздушный дым…
Вечером он сказал Ксении:
— Тетя, что, если я перейду к Маше?
Ксения встретила вопрос спокойнее, чем он ожидал.
— Если ты спрашиваешь, ты уже решил. Но ты спросил, я отвечу: не одобряю. У тебя семья.
— Была.
— Есть. — Ксения долго молчала, курила, потом спросила: — А Маша что же?
— Зовет…
— Ах, беда! — сокрушенно вскинулась Ксения. — Светлая душа, грех обижать. Вот ведь жизнь: хорошие люди горе мыкают. — Она умолкла и заметила: — Некрасива весьма.
— Я этого не знаю, — усмехнулся Жвахин. — Захочу, красавицей представлю. Я ведь тоже теперь не подарок.
— Сам смотри, — сказала тетка резко, поймала себя на оплошности и рассердилась еще больше. — Ты когда из дома сбегал, со мной не советовался!
Она закашлялась, потом молча курила, затягиваясь, ей хотелось высказаться, но она сдержалась.
Маша привела его в старый родительский дом, в котором, кроме нее, уже давно никто не жил. Опрятно пахло мытыми дощатыми полами, свежим глаженым бельем, и сочился неизвестно откуда запах сушеных трав.
— Я одна тут живу, — сказала Маша. — Родители умерли, брат на пароходе плавает, сестра замуж вышла, а я здесь… одна…
— Домом пахнет. — Жвахин поводил головой из стороны в сторону. Ему казалось, он знает этот запах, так пахло в детстве, — знает, но забыл.
— Я слежу. Протапливаю, скребу повсюду… Немного недоглядишь, запустение настает. Одной мне весь дом ни к чему, конечно, комнаты хватит, да я все равно везде прибираюсь. Вроде бы, если я его целиком сохраню, все назад вернутся. Нас когда-то в нем много было.
Он подумал, что она права, пока есть дом, есть надежда, дом ждет всех, кто в нем жил, но если умрет дом, это конец, назад никто не вернется.
Маша провела его по всему дому, назвала все пороги, ступеньки, двери, чтобы Жвахин поскорее привык и мог передвигаться сам.
— Я хочу искупать вас, — сказала она вечером первого дня.
— Ты приготовь все и выйди, — попросил он.
Она не противилась, нагрела воду и сделала, как он велел, но когда он беспомощно тыкался, роняя то мочалку, то мыло, и ползал, шаря руками, она вошла, усадила его без слов в корыто с водой и стала ласково, как ребенка, мыть.