Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 30)

Он миновал россыпь мелких камней и продолжал идти по мокрому песку; некоторые волны добирались сюда, оставляя тающую пену.

Следующая волна омыла ноги, он шел, не обращая внимания.

Сзади Жвахин услышал женский крик, но не остановился, вода уже доставала до колен, он продолжал идти, погружаясь все глубже. Одна-единственная мысль оглушительно билась в голове: «Скорей!»

Он услышал за спиной бегущие по воде шаги, настигающий его отчаянный крик — Маша налетела стремглав и с разбега с силой обхватила его сзади.

— Николай Сергеевич, не надо! Миленький, родной, не надо!.. — Задыхаясь и плача, она тянула его назад.

— Отвали! — сказал он зло. — Отвали! Мое дело!

Жвахин вырвался, но Маша вновь обхватила его, они вместе упали в ледяную воду.

— Миленький, родной, не надо! — кричала она, повисая на нем, он пытался освободиться, отбрасывал ее, но она хватала его и тащила назад.

— Пошла ты к. . . — рычал он, матерясь.

Ругательства его били, как тяжелые удары, но она, казалось, не замечала, хватала его снова и снова, стараясь удержать.

— Пусти! Что тебе надо?! Пусти! — Жвахин со злостью отбивался, но не мог отцепить ее от себя, и они, выбиваясь из сил, боролись в ледяной воде.

— Что ты ко мне пристала?! Что тебе нужно?! Кто ты мне?! — кричал Жвахин, отбиваясь.

— Никто! — сквозь плач выкрикнула она, цепляясь за него. — Никто я вам! Никто! Только не надо, я жить не смогу!

Они кружили в воде. Жвахин потерял направление и уже не знал, где берег и где глубина, он сдался и обмяк. Маша из последних сил вытащила его на мелководье и упала рядом с ним в воду. Они лежали, замерзая, потом поднялись и без сил, чуть живые, побрели в дом.

На другой день Маша написала письмо во Владивосток. Спустя неделю они каждый день стали вместе наведываться на почту в надежде получить ответ.

— Да не бейте вы ноги, я принесу, если что, — сказала им почтальон, но они продолжали ходить каждый день, это стало необходимостью, как сон и еда.

Письмо пришло спустя две недели, в понедельник, почтальон отложила дела и прибежала к Маше.

Они услышали скрип калитки, Маша выглянула в окно и выбежала навстречу. У нее не хватило терпения уйти в дом, как была в легком платье, так и осталась на морозе, дрожащими руками порвала конверт.

— Ты хоть бы оделась, простынешь, — сказала ей почтальон, но Маша не слышала, торопливо развернула листок и быстро пробежала глазами.

— Надо везти, — убежденно сказала она, вкладывая письмо в конверт.

Почтальон посмотрела на нее и покачала головой:

— Вон как загорелась, мороз ей нипочем.

Они вместе поднялись на крыльцо и вошли в кухню; сквозь дверь Жвахин слышал шаги и слова.

— Когда повезешь? — спросила почтальон.

— Завтра и повезу, — ответила Маша.

— А с работой как?

— Отпрошусь. Не отпустят — уволюсь.

Некоторое время за дверью было тихо, потом снова раздался голос почтальона:

— Конечно, беда такая… А ты не боишься, станет зрячим, уйдет?

— Боюсь, — ответила Маша тихо.

— И все-таки повезешь?

— Повезу.

Он почувствовал, как трудно стало дышать, — воздуху не хватило.

— Маша, я тебе в матери гожусь, да и мать твоя присмотреть просила, потому и скажу… Ты не обманывайся и зря не надейся: он, может, потому с тобой, что не видит.

— Я знаю, — сказала Маша едва слышно.

Жвахин нашарил рукой и толкнул стул, на грохот вбежала Маша.

— Что?! — спросила она в тревоге.

— Стул упал, — ответил Жвахин. — Маша, еда стынет…

— Я сейчас… Письмо принесли.

Она вышла на крыльцо проводить почтальона, они о чем-то еще говорили, он не слышал.

Жвахин почувствовал, что замерзает, руки-ноги окоченели, он сгорбился, сжался и дыханием погрел пальцы.

Стукнула наружная дверь, Маша прошла в кухню, стало тихо, Жвахин понял, что она обдумывает новость.

— Маша!.. — позвал Жвахин. — Маша, поди сюда. — Она вошла и остановилась. — Маша, я тебе одно скажу… Что бы ни было, я тебя не оставлю.

Она подождала, привыкая к его словам, и ответила:

— Вы не закаивайтесь, Николай Сергеевич… Разве можно знать? И слова мне не давайте, чтобы потом не казниться. Как захотите, так и будет. А клясться не надо.

На другой день Маша взяла в сберегательной кассе все деньги, какие у нее были, четыреста рублей, потом дом за домом обошла весь поселок, прося взаймы.

— Смотри, Марья, привыкнешь к нему, прикипишь сердцем, как расставаться будешь? — спросила соседка.

Машу многие предостерегали. В поселке почти все были уверены: выздоровеет Жвахин — уйдет. Маша отмалчивалась или кратко отвечала: «Я знаю»; ей удалось получить в долг триста рублей.

Было похоже, она твердо знает, что делает, была ровна и спокойна, словно ее не мучали сомнения. Жвахин знал, что она никогда не ездила дальше районного центра, и спросил, не страшно ли ей.

— Тревожно, — ответила она. — Тревожно, конечно. Да что делать?

В декабре выпал снег, по ночам морозило, часто штормил океан. Прибой украшал берега причудливой наледью, в сильные морозы казалось, что брызги от волн замерзают в воздухе; мокрые, выброшенные на берег камни быстро покрывались льдом.

Но днем все так же было солнечно, и обледенелые прибрежные скалы ослепительно горели на солнце. Вся береговая кромка материка на тысячи километров, от устья Амура до Находки, была закована в лед и ярко отражала в тот погожий декабрь короткое зимнее солнце.

Они выехали рано утром, на попутной машине добрались до маленького местного аэродрома и купили билеты. Погода благоприятствовала им, вылет состоялся по расписанию.

Всю дорогу Маша держала руку Жвахина — в машине, в самолете и в городе, пока добирались до места; она не отпускала его от себя, и ему всю дорогу было спокойно и надежно, как ребенку, которого мать в толчее держит за руку. Но ни ее, ни его не покидал страх перед тем, что их ждет.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

В больницу Маша приходила каждый день. Она сняла комнату, но все время почти проводила в больнице: она бралась за любую работу, чтобы ей разрешили остаться.

Маша мыла полы и туалеты, водила больных гулять, разносила белье и пищу; в отделении ее вскоре уже считали своей и пускали в любое время.

В самом начале лечения Маша подстерегла в коридоре лечащего врача.

— Доктор, я хочу узнать о Жвахине, — обратилась она к врачу.

— Вы его жена? — спросил врач.

— Нет.

— Родственница? — Маша покачала отрицательно головой, и врач удивился. — А кто?

— Никто.

— То есть как?!

— Посторонняя.