Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 32)

— Сейчас я проверю твое зрение, — неожиданно сказал Жвахин.

— Вы — мое? — удивилась Маша.

— Ты Большую Медведицу знаешь?

— Да, ковшик…

— В середине ручки, вторая от конца, звезда Мицар, конь, значит. Видишь?

— Вижу…

— Рядом что-нибудь есть?

— Маленькая звездочка, едва видна…

— Правильно — Алькор. В переводе — всадник. По этой звезде когда-то зрение проверяли, в древние времена.

— Интересно, — сказала Маша. — Вы в школе астрономией увлекались.

— Откуда ты знаешь? — удивился Жвахин.

— Я помню. Тайком за вами следила. Вы мне таким умным казались, взрослым…

— Да, — Жвахин покивал. — Давно было… Раньше я Алькор тоже видел.

— Еще увидите, — сказала Маша.

— Вряд ли… Уж это вряд ли.

— Увидите, — повторила она убежденно.

В три часа ночи по московскому времени, в десять утра по местному объявили посадку, пассажиры торопливо направились к стоящему неподалеку самолету; Жвахин чувствовал, как напряжена рука Маши.

Они летели шестнадцать часов с тремя посадками — в Чите, Новосибирске и Челябинске. По всей трассе держался мороз, солнце освещало покрытую снегом землю, свет отражался вверх; все беспредельное пространство неба было плотно наполнено светом, который сгущался местами до кисейной плотности.

Они летели через всю страну, вместе с солнцем один за другим пересекали часовые пояса, словно гнались за уходящим временем; в Одессу они прилетели в восемь вечера.

— Чудно́! — удивилась Маша. — Полтора дня летели, а вышло меньше.

Ей было странно и то, что утром они были еще на берегу Тихого океана, на другом конце земли, и вдруг оказались у Черного моря.

Мест в гостиницах не было, они переночевали в зале ожидания на железнодорожном вокзале. Утром на пятом трамвае они поехали на Пролетарский бульвар, где находился институт; Маша оставила Жвахина во дворе за решеткой и ушла.

Он долго гулял по дорожке один. Иногда Маша возвращалась, сетуя на порядки, и вновь уходила обивать пороги. По правилам следовало заранее записаться на консультацию, явиться в назначенный день в поликлинику, а потом ждать вызова в стационар.

— Нам ждать некогда, — говорила всем Маша. — И назад лететь мы не можем.

К середине дня ей удалось добиться консультации.

— Попробовать можно, но сейчас нет мест, — сказал врач после осмотра.

— Когда будут? — спросил Жвахин, чувствуя, как взбухает в нем мутная, одуряющая злость.

— Месяца через два-три. Очередь.

— Мы с Дальнего Востока прилетели, — стоя у порога, сказала Маша.

— Я понимаю, но вы сами видели, что делается, — ответил врач. — К нам со всей страны едут.

— Слушай, ты нам мозги не пудри, — медленно, с ненавистью произнес Жвахин.

— Да вы что?! — поразился врач. — Вы что?!

— Говори прямо — сколько?

— Вы что себе позволяете?! Уходите!

— А я никуда отсюда не уйду! — сквозь зубы в бешенстве сказал Жвахин. — Не уйду! Можете выносить! Деятель нашелся!..

— Тогда я уйду, — сказал врач и вышел.

Некоторое время было тихо, только доносились голоса из коридора.

— Зря вы, — с печальным вздохом сказала Маша. — Нам и так помогли. Нет у нас прав вперед других. Только просить и можно, добром… Пойдемте, Николай Сергеевич.

Коридоры поликлиники были переполнены больными и провожатыми. Приезжие бродили по двору и живописным окрестным переулкам, ведущим к морю: институт располагался на высоком, примыкающем к Ланжерону берегу.

Задний двор выходил на поросший кустарником и высокой дикой травой каменистый склон, напоминающий огромный пустырь, который круто спускался вниз, нависая над прибрежным шоссе; ниже по всему берегу тянулись песчаные пляжи, разделенные на равные отрезки бетонными молами, построенными для защиты от волн.

Маша целый день ходила по кабинетам, просила и добивалась — к вечеру Жвахина приняли. Для него поставили кровать в коридоре на втором этаже, где помещалось отделение травматологии.

На другой день Маша зашла к палатному врачу и спросила, как будет идти лечение.

— Зачем вам? — удивился врач. — Это наше дело, раз мы взялись.

— Мне нужно знать, — кротко ответила Маша и терпеливо ждала, пока он не пожал плечами.

— Извольте, если хотите… Назначим фибринолизин, папаин или лидазу парабульбарно в инъекциях. Может быть, электро- или фонофорез. — Он снисходительно посмотрел на нее. — Вы это хотели узнать?

— Нет, — сказала Маша. — Вы простите меня, мне нужно знать, когда он видеть начнет. Так, чтобы человека узнать…

— Точно не знаю. Если рассасывание пойдет нормально, к концу месяца, думаю.

— Спасибо, — сказала Маша. — Это я и хотела.

Она вышла, врач задумчиво посмотрел ей вслед. Было похоже, он размышляет над чем-то, что узнал сейчас от нее, хотя она ему ничего не сказала — он лишь смутно догадывался.

Маша приходила к Жвахину каждый день. Она и здесь бралась за любую работу, чтобы ей разрешали оставаться подольше; некоторые из больных думали, что она и впрямь работает в больнице.

Ночевала она в переулке неподалеку от клиники, в маленькой глинобитной пристройке, которую летом хозяева сдавали дачникам. Хорошо еще был не сезон, не так дорого стало. Комната плохо отапливалась, Маша поверх одеяла накрывалась пальто. Она могла устроиться получше, но здесь она жила рядом с клиникой, можно было дойти за несколько минут.

Маша, как прежде, читала ему, Жвахин с нетерпением ждал ее прихода, но спустя две недели, когда появились признаки улучшения, она перестала вдруг приходить. Ей никто не запрещал, санитарки даже сожалели, что ее нет, но в палате она больше не появлялась.

Она приносила передачу, но на второй этаж не поднималась, просила кого-нибудь отнести, а сама из просторного вестибюля, где на стене висел внутренний телефон, звонила в отделение и просила позвать Жвахина.

— Маша, что стряслось? — спрашивал он каждый раз.

Она не объясняла, и тогда он спешил вниз. Держась за перила, Жвахин торопливо спускался по широкой лестнице — Маши внизу не было.

Тем временем процент за процентом зрение улучшалось, он уже мог самостоятельно передвигаться. К концу месяца Жвахин набрал десять процентов: с пяти метров смутно различал растопыренные пальцы.

Каждый день, иногда дважды, он разговаривал с Машей по телефону — просил и настаивал, чтобы она поднялась, она отказывалась. Причину она не говорила.

Обычно она звонила утром, после завтрака, но бывало и вечером, он не раз пытался ее подстеречь, но ему не удавалось: вероятно, она замечала его издали и уходила.

И неожиданно Маша объявила, что едет домой. Она попрощалась по телефону, горестно вздохнула, но так и не зашла.

Маша поехала поездом, на самолет уже не было денег, а потом от нее пришел денежный перевод: она снова взяла в долг.

Его выписали в конце февраля.

— Двадцать процентов, — сказал врач на последнем осмотре. — Сделаем перерыв. Повторный курс можете пройти на месте, но лучше у нас.

— Когда? — спросил Жвахин.

— Через месяц.

Перед выпиской Жвахин заказал разговор с Машей. Вахтер разрешила позвонить снизу, из вестибюля, где в гардеробной стоял городской телефон.