Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 33)

Жвахин полночи маялся внизу и уже не надеялся, когда раздался звонок, он схватил трубку.

— Маша, — сказал Жвахин, не веря, что она слышит его. — Маша, ты меня слышишь?

— Слышу, — ответила она едва слышно.

— Почему ты пропала? — Ответа он не услышал и крикнул: — Маша!

— Я не пропала, — сказала она отчетливо, но так далеко, что сразу вспомнилось немыслимое расстояние, разделявшее их. — Как ваше здоровье?

— Врач сказал, двадцать процентов. Хожу сам. Как ты?

— Живу… — сказала она неопределенно.

— Ты с почты говоришь?

— С почты. Вызвали…

— У вас сейчас день?

— День…

— А у нас ночь. — Он помолчал и сказал: — Маша, я хочу прилететь на месяц.

Она долго молчала, ему даже показалось, что их разъединили.

— Алло, Маша… — напомнил он.

— Я слушаю, — отозвалась она.

— Ты молчишь…

— Николай Сергеевич, — произнесла она, как будто обдумала все и наконец решилась, — я вас об одном прошу: не надо сейчас приезжать.

— Как?! — не поверил он. — Почему?!

— Не надо. Потом приедете, когда лечение закончите.

— Маша, но… Что стряслось?!

— Ничего не стряслось. Сделайте, как прошу. За Ксенией Петровной я присмотрю. До свидания.

Щелкнул рычаг, наступила тишина. Жвахин никак не мог понять, что разговор уже окончен, и продолжал держать трубку возле уха.

— Поговорили? — деловито спросила телефонистка.

— Поговорили, — ответил он с досадой и положил трубку.

Жвахин снял койку и целые дни бродил по городу или гулял у моря. Особенно интересными были дворы. Как правило, двор со всех сторон был окружен постройками, похожими на голубятни, приспособленные под жилье. Они теснили друг друга балконами, наружными лестницами, галереями, навесами, лепились тесно, замыкая пространство, в котором на уровне второго-третьего этажей сохло белье.

Обычно веревки были натянуты на маленькие колеса или катушки от ниток. Хозяйка, вешая белье, тянула веревку, и мокрое белье плавно въезжало в воздушное пространство двора, — это было похоже на торжественный подъем флага.

В назначенный час на улице появлялся грузовик, рядом с ним шествовал человек с большим колокольчиком, похожим на старый школьный звонок. Стоило позвонить, как тотчас распахивались все двери, из которых, будто по команде, выскакивали хозяйки с ведрами. Казалось, до сих пор они сидели в засаде, дожидаясь условного знака; с разных сторон они сломя голову летели к машине: мусор принимали по очереди, и каждая хозяйка норовила обогнать прочих.

Этот смешливый, горластый город казался всегда праздничным, здесь не верилось в уединенность далекого поселка на берегу океана, где сейчас была Маша и где он сам был недавно.

Одесса напоминала Жвахину Владивосток. Крутые улицы над морем, соседство порта и домов, лестницы на спусках, террасы крыш — сходная картина, хотя другое море на другом конце земли.

Зима случилась строгая и бесснежная. За ночь снег тонко порошил землю, по утрам низовой ветер гнал и крутил по асфальту сухую белую пыль, наметая в углы и под стены скошенные мелкие сугробы.

Жвахин слонялся по городу, гулял по берегу моря и думал о своей жизни; никогда прежде не думал он о ней столько. Зрения между тем у него прибавлялось.

Через месяц его снова приняли в клинику, врач определил тридцать процентов. Новый курс лечения состоял из инъекций в глазницы и в вену, переливаний крови, электропроцедур и ультразвука.

Уже вовсю гуляла и безудержно расходилась карнавальная одесская весна. В центре города с утра до вечера текла праздная, веселая толпа, ртутно переливалась из улиц в улицы, затопляла бульвары, наполняя город томящим предчувствием праздника.

— Прилично, — сказал врач на последнем осмотре. — Восемьдесят процентов. Думаю, вскоре еще десять прибавите. Со временем, может быть, все сто наберется.

— Не будь со мной, не поверил бы, — признался Жвахин.

Постепенно он начинал верить в свое выздоровление, дело явно шло на поправку, но иногда внезапный безотчетный страх вдруг остро колол сердце, появлялся и исчезал, лишь отголосок его долго ныл в груди.

Жвахин выписался в апреле. Теплые, просторные дни неспешно брели по городу, по окрестной степи, по лиманам и морю, солнце перемежалось грозами, после которых город умыто блестел, утопая в свету, и дымились молодой зеленью обрывы над морем.

Из клиники Жвахин ушел после обеда. Времени у него было вдоволь, билет он купил заранее, а вылет был назначен на вечер, в двадцать два пятьдесят.

Жвахин спустился к морю. Он бродил по песку, прощально озирался, переходя с пляжа на пляж, где сиротливо стояли грибки без тентов, уставя в небо голые каркасы, а потом поднялся к шоссе и медленно направился в сторону Аркадии; мимо него, низко пригнувшись, часто проносились велосипедисты в цветных рубахах.

Шоссе то скатывалось вниз, то легко взбегало на открытые пригорки. Жвахин с удовольствием рассматривал траву на склонах, различимые сверху оттенки моря, суда на рейде — самые дальние едва угадывались вдали, размытые блеклой синью моря и неба, — жгучая радость зримой картины всего сущего на земле накатывалась приступами и сжимала сердце.

Глаза различали зелень травы, желтизну песчаных обрывов, яркую окраску пляжных строений, белесую глубину весеннего неба, — слепота помнилась как дурной сон.

Жвахин разглядывал все вокруг с жадностью, будто впервые прозрел, будто никогда до этого ничего не видел, снова и снова накатывалась острая, безоглядная радость — он видит, видит! — помрачительно будоражила кровь и кружила голову.

Но даже радость не могла избавить его от вопроса: что дальше?

В Аркадии Жвахин поднялся на пирс и постоял над водой. Пахло морем, пронзительно вскрикивали чайки, привыкшие, чтобы их здесь кормили. Жвахин помнил, как стоял на берегу Японского моря, — тот же запах, такой же крик птиц, но какое расстояние, сколько земли пролегло, даже представить трудно, умом не осилить: целый континент!

Подошел прогулочный катер, отправлявшийся в город, к Морскому вокзалу. Там достаточно было подняться Потемкинской лестницей к памятнику Ришелье, чтобы оказаться вблизи агентства Аэрофлота, откуда шел автобус в аэропорт.

Он летел всю ночь. В салонах при тусклом дежурном освещении в откинутых креслах сонно дышали люди, один Жвахин не спал, да еще впереди вяло хныкал ребенок.

Пассажиры спали здесь, в поднебесье, и те, кому снились сны, были в снах там, внизу, на земле, в разных местах вдали отсюда.

Машина несла дыхание спящих людей и их сны сквозь ночь. Жвахин приник к иллюминатору. Земля была непроницаемо закрыта облаками, лишь вверху глубокой, необъятной чернотой было открыто небо, в котором отчетливо и ярко горели звезды: впереди на востоке висел осенне-летний треугольник — Денеб, Вега и Альтаир, на юге высоко над горизонтом был виден Волопас, в котором выделялся сияющий Арктур.

Жвахин смотрел не отрываясь. Глаза различали звездную россыпь, в то же время предстоящий день был неразличим и непрогляден.

Приехать с аэродрома домой он не рискнул. Жвахин и не предполагал, что это окажется таким трудным делом; никогда ничего не боялся, рисковал не задумываясь, а тут — на́ тебе, не смог.

Он отправился на автобазу, его тут же взяли, предложили общежитие. Жвахин снова возил грузы по городу — вверх-вниз по крутым улицам, гляди в оба, то едва взбираешься, мотор в обмороке, груз на плечах виснет, то вниз смотреть страшно, вся надежда на тормоза. Но мысли его все дни были заняты одним вопросом: что дальше?

Однажды он подъехал к школе, в которой училась дочь. Он увидел ее в стайке детей. Лида несла на спине ранец, в руке держала мешочек с тапками и размахивала им в такт шагам; иногда движением спины и плеч она вскидывала ранец повыше и еще ухитрялась подпрыгивать на ходу.

Жвахин смотрел на нее, забыв обо всем. Должно быть, его неотрывный взгляд задел ее, как прикосновение, она неожиданно остановилась и стала озираться. Потом она пошла дальше, но снова остановилась, недоумевая.

Жвахин смотрел на нее из кабины, морщился, кривя рот и пожевывая губу. Его неодолимо потянуло выскочить из кабины, рвануться к дочери, схватить, сжать, зарыться лицом в курточку, — он закрыл глаза, стиснул баранку и лег на нее головой.

Когда он пришел в себя, Лида уже бежала прочь, догоняя детей; Жвахин расстегнул ворот, перевел дыхание и ладонью вытер лицо.

С тех пор он часто приезжал сюда. Он ставил машину на противоположной от школы стороне улицы и смотрел из кабины, пока дочь не скрывалась из виду.

В один из дней он по привычке подъехал к школе и остановился на противоположной стороне. Лида долго не появлялась, дети, с которыми она обычно возвращалась, уже ушли, ее не было.

Жвахин подумал, что она по какой-то причине осталась дома, и собрался уехать — завел мотор и выжал сцепление, — когда она вышла.

Должно быть, в школе у нее что-то стряслось, вид у нее был грустный, и она не шла — плелась. Он и себя помнил таким, когда не хотелось идти домой, а будущее выглядело чернее тучи. Острая жалость резанула сердце: это был его ребенок!

Это была его дочь, которая с младенчества верила в его могущество, и сейчас ей было плохо, а он, отец, не хотел ей помочь.

Жвахин не выдержал. Он вылез из кабины и застыл у подножки, держа дверцу открытой. Лида медленно брела по другой стороне улицы, рассеянно помахивала мешочком для сменной обуви, мысли ее были поглощены школьными горестями.