Владимир Гоник – Свет на исходе дня (страница 27)

— Я? — Она вздохнула. — Осталась.

Они помолчали, неожиданно она заторопилась:

— Ваша тетя возвращается, я пойду.

— Почему? — удивился Жвахин. — Вы разве не к ней?

— Нет, — сказала она.

Получилось, она пришла к нему.

Она направилась к выходу, но уже послышались шаги на крыльце и скрипуче пропела дверь.

— А, Маша… — сказала тетка с порога. — Что пришла?

— Проведать, — ответила женщина. Голос показался Жвахину растерянным, будто ее застигли врасплох.

— Спасибо, что не забываешь. А ко мне племянник приехал.

— Я знаю, мы говорили…

— Погоди, я чай поставлю. Печенье купила.

— Нет, я пойду, мне пора уже. Я, может, вечером зайду.

— Заходи, заходи…

Гостья ушла, тетка вздохнула жалостливо:

— Бедняжка…

— Ты о ней? — спросил Жвахин.

— О ней, о ком же… Мужчине этого не понять.

— Что там понимать! Скажи — несчастная любовь…

— Если бы! Несчастная любовь тоже любовь. Жизнь! А тут ничего. Ты понимаешь, что значит — ничего?

— Встретит еще кого-нибудь…

— Вряд ли. Уж очень собой невзрачна, а обмануть не умеет. Другая — ни рожи, ни кожи, а намажется, накрасится, глядишь — глазам не веришь. За красавицу может сойти, если никто умыть не догадается. А эта… Не лукава совсем, бесхитростная душа. Меня на нее иногда даже злость разбирает, уж больно тиха да скромна.

— Опиши мне ее, — попросил Жвахин.

— Что тебе сказать… Обыкновенная. Соли в ней никакой, ни перца, ни изюминки. Одета опрятно, но так… ширпотреб. Выглядит старше, чем есть. Это от работы, устает. Забот было много. Восьмилетку закончила, дальше не могла. Отец рано умер, работать пошла, она старшая была, брат и сестра еще. Мать после смерти отца болела много, вот ей и пришлось… А заботы женщину не красят.

— Ну, и так… внешне?

— Ничего интересного. — Некоторое время тетка размышляла. — Ей бы косметику, парикмахера… — Она вдруг спохватилась: — А тебе зачем?

— Думал, вспомню. Мы, оказывается, в школе вместе учились.

— Она ко мне заходила иногда, навещала. Приболею — поможет: приберется, сготовит… Бывало, о тебе спросит. Постой… Нет, вряд ли… столько лет прошло. Не могла она тебя помнить. — Тетка помолчала немного и сказала задумчиво: — Хотя… кто знает…

Маша пришла вечером. Тетка заварила чай, поставила на стол печенье и повидло. Они сидели втроем под ветхим абажуром, перенесшим многие кочевья: Ксения не расставалась с ним половину жизни.

Они под музыку пили чай. Тетка поставила патефон на стол рядом с собой, чтобы менять пластинки не вставая. Музыка с трудом прорывалась сквозь треск и хрипы и, казалось, вот-вот потонет в них; к середине диска одышка патефона усиливалась, задыхаясь, он терял силу, голос его угасал, становился низким, плывущим. Ксения приходила ему на помощь: вставной ручкой она подкручивала пружину, и патефон петушился, как молодящийся старик, старался, пока снова не терял пыл.

— Я проигрыватель куплю, — предложил Жвахин.

— Купи, — согласилась тетка.

— И пластинки новые…

— Как знаешь. Эти я на патефоне буду крутить.

— Слов уже не разобрать, — сказал Жвахин.

— А и не надо. Я их наизусть знаю.

Патефон был для нее уже как бы частью тела, вроде руки или ноги, отказаться от него она не могла. Что угодно могло меняться вокруг, своих привычек она менять не намерена.

Ксения держалась за свой абажур, свой кофейник, свой патефон, как за жизнь, — Жвахин впервые понял такую тесную связь людей и вещей; он подумал, что отнять у тетки привычные вещи — все равно что посягнуть на ее жизнь.

Сипло наигрывал патефон, Ксения курила, время от времени подкручивала пружину, дым сигареты плыл над столом, обволакивая абажур, таял в полумраке над ним, и все трое молчали, думая о своем: безмолвное застолье, странное чаепитие…

Ксения сменила пластинку, никто не проронил ни слова. Казалось, они для того и собрались, чтобы в молчании послушать старые пластинки. Маша подливала всем чай. Похоже было, они посидят, дослушают музыку и разойдутся так же молча, как сидели.

Но случилось неожиданное: Жвахин вдруг отставил недопитую чашку, поднялся и кивнул тетке.

— Что? — не поняла Ксения.

— Прошу…

— Танцевать?! — не поверила она, но дала руку и встала. — Не помню, когда танцевала.

Двигалась она легко, умело, видно, знала когда-то в этом толк. Они танцевали на маленьком пятачке возле стола; когда пластинка кончилась, Маша перевернула ее и завела пружину. Ксения села на место.

— Маша, прошу, — сказал Жвахин.

Она не двигалась и молчала. Он стоял посреди комнаты и ждал, она не шла. Лишь Ксения видела ее испуг: Маша сидела, застыв, будто окаменела. Оркестр уже сыграл вступление, и давний сладковатый тенор повел знакомую старую мелодию — Маша сидела не шевелясь.

— Иди, не бойся, — сказала Ксения ласково.

Маша скованно поднялась и с испуганным, застывшим лицом оцепенело приблизилась к Жвахину.

— Вы точно с мороза, — сказал он, беря ее руку.

Он еще помнил танцы в портовых ресторанах, когда среди шумной музыки, мельтешения и буйного разгула он чувствовал себя хозяином жизни, победителем — сам черт не брат. Тогда было вдоволь денег и силы вдоволь, можно ни о чем не думать — веселись, наслаждайся…

Со стороны, должно быть, странная была картина: красноватый, затененный абажуром свет, хриплый патефон, слепец, танцующий с женщиной, курящая старуха… Странная картина, странное веселье…

Но он не знал, всего, вернее, не видел: ах, танцы-шманцы, что делают с человеком, вроде бы ничего особенного, движения под музыку, но поди разберись, почему вытирает слезы старуха и блестят влажно глаза партнерши?

Хрипел патефон, с треском крутилась пластинка, и едва можно было разобрать мелодию, но все это не имело значения, потому что, как бы там ни было, играла музыка, горел свет, была компания, общество, никто не страдал от одиночества и можно было потанцевать в кои-то веки в этом забытом богом месте на краю земли.

Вечеринка удалась. Это были уже не просто танцы под патефон, не просто чай — это был праздник.

Маша стала бывать у них. Днем она работала на песцовой ферме, вечером приходила к ним.

Обычно она и Ксения читали по очереди вслух, позднее все пили чай и вели разговоры. Бывало, Маша вместо Ксении вела Жвахина на берег. Они гуляли в час отлива по гладкому, вылизанному океаном, мокрому песку.

Редкий день обходился теперь без встречи. Когда Ксении неможилось, Маша ухаживала за ними и вела дом как своя. Она читала Жвахину каждый день и водила его гулять, — без нее ему трудно было уже обходиться.

Вечером Маша уходила к себе. Со временем в ее уходах появилось нечто странное, какая-то ненормальность: казалось, ей надо остаться.

И когда она почему-то не приходила, ее отсутствие тоже выглядело странным и неуместным.

Жвахина она называла Николаем Сергеевичем. Он говорил ей «ты» и «Маша», она ему говорила «вы». Этого он понять не мог, Маша не объясняла.

В одну из суббот они гуляли по берегу, медленно брели вдоль воды по длинной полосе песчаного пляжа. Жвахин остановился, поднял голову: солнце припекало кожу. Лицом он почувствовал свободное, открытое пространство перед собой, неограниченный простор, затопленный ярким светом.

— Штиль? — Жвахин обратил глаза к океану, будто всматривался в даль.

— Штиль, — подтвердила Маша.

— По воде пойти охота. — Он шагнул вперед. — Пойдем?