Владимир Гоник – Год семьи (страница 7)
Не обнаружив под капотом ничего существенного, кроме мотора, старший лейтенант погрузился в раздумья. Ещё издали бросались в глаза его озабоченность и разочарованное состояние, и Колыванов, который, казалось бы, не имел никаких оснований для симпатии, на самом деле невольно сочувствовал офицеру и непроизвольно за него переживал.
Тем временем дорожный инспектор, задумчиво двигаясь, обошёл фуру, дотошно изучил сцепку и сопутствующие конструкции, Колыванов, как свита, терпеливо сопровождал его сзади, и, как свита, держал подобающую дистанцию.
– Найду, мало не покажется,– неожиданно пообещал старший лейтенант, адресуя в пространство загадочную угрозу.
С точки зрения научной химии, голос дорожного инспектора содержал высоко углеродное железо, придающее материалу особую твердость и уверенность в своих силах. Если откровенно, кого-то другого угроза могла до смерти напугать или привести в замешательство, но только не Колыванова. Как говорится, не на того напали. Храня выдержку и соблюдая хладнокровие, Василий терпеливо ждал объяснений. Ждал, но не дождался.
– Инспектор, ваше поведение меня интригует, – в официальной манере заявил Колыванов. – Объясните смысл ваших действий.
– Секретная операция, – ограничился лаконичным и лапидарным высказыванием полицейский.
– Я в своей жизни ни одного секрета не разгласил, – произнес шофёр убедительным тоном, однако в голосе угадывалась обида. – Мне любую тайну можно доверить. Что ищешь, начальник?
– Сам знаешь, – высокомерно или даже спесиво, в привычной для силовых органов надменной манере ответил инспектор, не желая, по всей видимости, наводить мосты и налаживать взаимопонимание.
– Не знаю,– твёрдо стоял на своём Колыванов, не теряя присутствия духа.
– Все вы такие! – с обвинительным уклоном охарактеризовал его старший лейтенант и, понятное дело, антагонизм и противоречия в отношениях достигли предельно допустимого уровня.
– Что значит – все?! – терпению Василия пришёл конец.
– Все – это все! – неуступчиво и буквально непримиримо, словно с чуждых классовых позиций, настаивал инспектор.
– То есть, вы хотите сказать, все шофёры мазаны одним миром?
– Именно! Именно это я и хочу сказать! – в категоричной форме подтвердил старший лейтенант.
– Недопустимое обобщение! А если я скажу, что все инспекторы дорожно-патрульной службы берут взятки?!
– Клевета! – решительно отказался старший лейтенант и как-то буднично, со скукой в голосе, словно устал опровергать, добавил. – Не все.
– А я настаиваю, что все! – напористо атаковал его Василий.
– Не все, – вяло и как-то незаинтересованно, почти сонливо возразил инспектор.
– Не нравится, когда обобщают?! – торжествующе и почти злорадно напустился на него шофёр. – То-то же!
По большому счету, Колыванов готов был ручаться головой или другой, но тоже ответственной частью тела, что старший лейтенант не читал Спинозу, а Фрейда, если и знал, то исключительно понаслышке. А потому не стоило впустую биться, как рыба об лёд, бесполезно сотрясать воздух и понапрасну терять с ним время. Устав ждать, Василий нечеловеческим усилием воли собрал мысли в кулак и напряг ум в поисках аргументов.
– На охоту вышел? – едким голосом поинтересовался шофёр и сам же ответил. – Вздумал чёрт свинью остричь: визгу много, шерсти нет.
– Свободен! – подвёл ,черту под дискуссией инспектор и энергично
взмахнул полосатым жезлом. – Проезжай!
Что ж, с чужого похмелья голова не болит, да и свой-то огонь ярче горит, жарче греет, свой хлеб сытнее, своя воля – своя доля, своя доля – свой и ответ. Храня молчание, Колыванов с независимым видом поднялся в кабину и тронул машину с места. Набирая скорость, он чувствовал на затылке тяжёлый взгляд несговорчивого оппонента, с которым они не нашли общего языка, принципиально разошлись во мнениях и взглядах. И теперь надежда на консенсус и компромисс практически исчезла напрочь.
Говоря иносказательно и фигурально выражаясь, сани заартачились, оттого и лошадь встала. Старший лейтенант, как памятник, неподвижно торчал на дороге, бесстыже присутствовал в зеркале, хмуро глядя вслед. "Что всё-таки он искал?" пытливо размышлял Василий, переживая вновь нелицеприятный разговор. Между тем, население близлежащей местности твёрдо верит, будто шила в мешке не утаишь, хотя на этот раз загадка осталась без ответа. Жди-не жди, непредвиденные помехи, нежелательные загвоздки то и дело встречаются нам на пути, ведь давно известно, жизнь прожить – не поле перейти, не ложку облизать. В груди шофёра ныли разочарование и неутолённая обида, только и оставалось, что забыть досадную встречу, вычеркнуть из памяти инавсегда похоронить.
Сказать по правде, кое-кто за деревьями не видит леса. И вдруг, исключительно неожиданно и на редкость внезапно, Колыванов боковым зрением обнаружил совершенно посторонний ему предмет. Нет смысла ходить вокруг да около, пускать пыль в глаза и вешать лапшу на уши. С первого взгляда, незнакомая вещь смахивала на перчатку. Со второго взгляда, шофер опознал кожаную мотоциклетную крагу, неотъемлемую принадлежность любого инспектора дорожно-патрульной службы, который значительную часть служебного времени проводит в седле мотоцикла.
"Какой забывчивый!" – с мстительной усмешкой бескомпромиссно, безжалостно и беспощадно подумал Колыванов о старшем лейтенанте. И конечно, несмотря на подмоченную репутацию, на испорченные отношения и личную неприязнь, Колыванов чистосердечно и бескорыстно вздумал незамедлительно и безотлагательно вернуть крагу хозяину. Надо ли сомневаться, за всю сознательную жизнь шофёр не присвоил ни чужой собственности, ни материальных средств, ни даже копеечной безделушки.
Нравится-не нравится, дела – как сажа бела. Последующие события могли кого угодно сбить с толку и вывести из равновесия. Не успел Колыванов глазом моргнуть, из краги, словно птица из гнезда, выпорхнула денежная купюра. Трепеща в коротком полёте, точно осенний палый лист, ассигнация улеглась на пол и вздрагивала, как живая, отзываясь на тряску грузовика.
«Вот оно что!» – находчиво сообразил Колыванов и, в свою очередь, встряхнул крагу, как посуду с остатками жидкости.
Если не кривить душой, могло сдаться, будто порыв ветра своевольно взметнул охапку или ворох сухих листьев. Судя по листопаду, полицейский жил при дороге припеваючи, денег – куры не клевали, собаки не едали, а кошелька ко времени не нашлось. Разнообразные по достоинству ассигнации игриво разлетелись в тесном пространстве кабины, усеяли пол и сидение, а иные непринужденно прикорнули на щитке под ветровым стеклом.
Разумеется, в условиях денежных осадков любой водитель почувствует душевный разлад и смятение мысли, даже опытный шофер с большим стажем работы способен угодить в аварию или беспрепятственно совершить дорожно-транспортное происшествие с непредсказуемыми последствиями.
Ничего не попишешь, слезами горю не поможешь, поспешишь, людей насмешишь, пришлось остановиться. Колыванов опустошённо сидел, приходя в себя после острого приступа разочарования. « Какие ещё нужны доказательства?» – горько думал Василий, удрученный несовершенством человеческой натуры. В большинстве своём народ уже высказался, Колыванову ничего не оставалось, как примкнуть к общему мнению: вор на вора напал, вор у вора дубинку украл, вор честным людям не верит, вор на вора челобитную не подаст.
«А ведь я почти поверил ему», – мучительно переживал Василий свои заблуждения или, говоря проще, аберрацию зрения и рестрикцию чувств.
Если смотреть правде в глаза, за свою жизнь Колыванов неоднократно разочаровывался в людях – пора бы уже и привыкнуть. Но не привыкал, не привыкал, каждое новое разочарование болью отзывалось в груди. Вот и сейчас поведение инспектора сразило шофёра буквально наповал, он почти захворал, в глубине организма ныла совесть и страдала душа. Но и то правда, совесть без зубов, а гложет, она и не сосед, от неё не уйдёшь, она молоточком постукивает да послушивает, мучает, спать не даёт.
Переждав душевную боль и разочарование, Василий совладал с упадком настроения, кропотливо собрал все купюры, набил ассигнациями крагу, придав ей прежний вид и первоначальное состояние. Теперь он развернулся на перекрёстке, с достоинством подкатить к постовому, всем видом демонстрируя негативное отношение к мздоимству. Стыдись, мол, вор и взяточник, прощения не жди!
Исполненный благородства и не теряя достоинства, Колыванов без сомнений и колебаний опустил стекло, предъявил крагу хозяину. Уместно вспомнить, что по своему внутреннему устройству и содержанию Колыванов стыдился кого-то унижать, тыкать носом в ошибки, а тем более подчеркивать недостатки. И хотя, по мнению крупных ученых, жизненный опыт шаг за шагом губит веру в людей, шофёр надеялся, что выведет постового на чистую воду, а тот устыдится. Устыдится, усомнится, усовестится, переменится, перекуётся, переиначится.
Как известно, капля никотина убивает лошадь. С другой стороны, капля совести открывает двери в рай. Не считая, конечно, того, что красота вообще спасает мир. По этой причине шофёр заранее испытывал неловкость, а кроме того, сочувствовал постовому, огорчался за него и переживал. И не секрет, под углом юстиции крага с деньгами есть улика, которая на языке закона формулируется как вещественное доказательство. Со своей стороны, вещдок способен загнать преступника в угол, посадить на скамью подсудимых, пригвоздить к позорному столбу, припереть к стене, припечатать и разоблачить или, по крайней мере, смутить.