Владимир Гоник – Год семьи (страница 6)

– Дорогая,– обратился к жене Колыванов.– Знаешь ли ты, что самым древним языком в мире является язык махаутов, погонщиков слонов?

– Неужели?! – встрепенулась супруга и глянула недоверчиво, как будто усомнилась в правдивости его слов.

– Махауты – первобытные люди, которые пять тысяч лет назад приручили диких слонов.

– Какой ты умный, Вася! Столько лет С с тобой лет живу , а ты меня постоянно удивляешь.

– Считается, что слоны понимают только этот язык.

– Не могу поверить! Простой шофёр и такие глубокие знания! В голове не укладывается!

– Это правда,– скромно подтвердил Василий.– А средний шофёр за свою жизнь простаивает перед светофором около двух недель,

– Не может быть! – как завороженная, качнула головой жена.

– Может,– снисходительно улыбнулся шофер. – Я уже не говорю, что железа, которое содержится в организме человека, хватит на маленький винтик в женских часах.

– Господи! – всплеснула жена руками и преданно, с нежностью заглянула ему в глаза.– Откуда ты всё знаешь?

– Ну, положим, не всё,– степенно возразил Колыванов. – А знаю, потому как интересуюсь. Умственное развитие повышаю регулярно. Скажем, из всех европейцев самые сонливые – ирландцы, а самые активные – голландцы.

– А мы, Вася, мы?! – трепетно, словно в тревоге, обратилась к нему жена,

– Мы – между. Зато все водовороты в северном полушарии вращаются по часовой стрелке, а в южном – против.

– Какая интересная загадка природы! – восторженно отметила супруга.

– Никакой загадки. Наука объясняет указанное явление вращением планеты.

– Господи, ты такой содержательный, Вася! Просто народное достояние! Нам тебя беречь надо. Пылинки с тебя сдувать. Я очень прошу Василий: соблюдай на дороге скоростной режим. И ноги не промочи!

– Какая ты у меня заботливая…– растрогался душой Колыванов.

– А как же! Муж, чай! Один-единственный!

– Это уж точно, – кротко согласился Василий и бережно, проникновенно расцеловал жену. – Поеду я. До встречи, Лиза.

Уже без слов она горячо его обняла и отпустила с явной неохотой. На улице Колыванов отомкнул ключом дверцу кабины, приладил сумку с провизией и завел мотор тягача. Пока мотор грелся, Колыванов со всех сторон обошел громадную фуру, проверил, как положено по инструкции, сцепку, колеса, габаритные огни и крепление тента на кузове. Машина ночевала под окнами, но за сохранность груза в ответе был он, шофёр.

Всё это время жена с грустным видом стояла в окне, как всегда, когда провожала мужа в дальний рейс. Обернувшись, Колыванов привычно помахал ей рукой, сел в кабину и тронул грузовик с места. Некоторое время жена видела из окна, как, удаляясь, фура катит по улице, постепенно уменьшаясь в размерах, потом и вовсе исчезла, словно провалилась сквозь землю.

Глава 3

Если смотреть правде в глаза, трудно передать чувства шофёра. Не секрет, прощание с женой по обыкновению далось, мягко говоря, не просто и не легко, а твердо говоря, дорогой ценой. В любом случае, на душе скребли кошки, настроение заметно понизилось, нахлынуло разочарование и овладело сердцем.

Не будем, однако, спорить до хрипоты, долбить лбом стену, настаивать и опровергать. По большому счету, история всегда соседствует с географией, идут бок о бок, локоть к локтю и плечо к плечу. В России, по крайней мере, география издавна и без всяких ограничений играет историческую роль. В свою очередь, история круглые сутки и в любую погоду активно взаимодействует с географией. В одной, можно сказать, упряжке. И что греха таить, проявив наблюдательность, даже слепой углядит, как история с географией сказались на характере и национальных особенностях русского народа. Стоит проникнуть в тайные закрома народного сознания, взгляду откроются щедрость чувств и сокровища мысли. Вот и Колыванова как неотъемлемую часть русского народа от печалей и тяжелых раздумий излечивала дорога.

В общем и целом, чтобы отвлечься и переключить сознание с грустного содержания на жизнеутверждающий оптимизм, Василий настойчиво будил за рулём фантазию и богатое воображение в поисках идей. Попросту говоря, на дороге шофер практически ежедневно напрягал ум, проявлял сообразительность и шевелил мозгами в надежде что-нибудь придумать или догадливо открыть: двигатель внутреннего сгорания, к примеру, компас, порох, радио или электрический свет. Изобретал, одним словом. Кумекал и сочинял, двумя словами.

Иногда – чем черт не шутит! – его подмывало замахнуться на волшебный механизм, способный решительно и бесповоротно отделить желток от белка, белок от желтка. От случая к случаю, в самых смелых мечтах, он и вовсе грезил о хитроумной машине, которая продуктивно и плодотворно в любую минуу извлечёт косточки из фруктов.

Но не надо обольщаться и витать в облаках. Спустимся на грешную землю, где многие из нас молчком таят и тайком молчат, надеясь скрыть загадочные поползновения души. Пусть кто-то и хотел бы подлить масла в огонь, но хватит толочь воду в ступе и переливать из пустого в порожнее.

Едва фура миновала перекрёсток, на дороге случился инспектор дорожно-патрульной службы, а в просторечии и по старой памяти – гаишник, черт бы его побрал! Говоря откровенно, при виде гаишника любой шофер испытывает слабость тела, в груди безотчётно ёкает сердце, даже если он не знает за собой грехов. Как бы то ни было, постовой без видимой причины взмахнул полосатым жезлом и недвусмысленно употребил красноречивый жест: стоять, бояться! Дескать, замри и почувствуй страх! Дирижёр, блин!

Если по справедливости, то относительно дорожной полиции Колыванов, надо признаться, отрицательных чувств не испытывал. Впрочем, и особой любви не питал, симпатий и одобрения не выказывал, расположением не баловал, повышенным вниманием не обнадёжил. Под углом гуманизма и производственных отношений Колыванов терпел полицию как неизбежную, но осознанную необходимость. Что понапрасну тратить порох, бороться с ветряными мельницами, плевать против ветра, ежели не в силах ничего изменить?

Словом, хочешь-не хочешь, пришлось остановиться, хотя вины за собой шофёр не чувствовал, даже подозрения отсутствовали. Поднявшись на подножку, дорожный инспектор в звании старшего лейтенанта тщательным образом осмотрел кабину, заглянул под сидение и ощупал глазами спальное пространство за спинками водительских кресел, где помещались койки экипажа. Чтобы снять неловкость, Василий изобразил непринуждённый интерес:

– Что ищем, командир? – доброжелательно полюбопытствовал шофёр без особого интереса, а скорее из деликатности и приличия ради.

Инспектор, хоть и полиция, которая, ясное дело, вызывает природную неприязнь, но на свет родился всё же человеком. А человек, кто бы ни был, нуждается в добром слове. Однако вместо ответа по существу – так, мол, и так, ищем оружие, наркотики, взрывчатое вещество или хотя бы приветливого взгляда инспектор повёл себя неадекватно и довольно вызывающим образом. Шофёр, во всяком случае, нарвался на отповедь.

– Что надо, то и ищем! – отрезал старший лейтенант.

– Я вас чем-нибудь обидел? – дружелюбно поинтересовался Колыванов.

– Ещё чего! Не родился тот водила, который меня обидит!

– А культура общения где?

– Культуры у нас навалом. Из всех щелей прёт.

– Даже козырнуть мне не удосужились…– огорчился Василий.

– Ишь, ты! Ежели всем козырять…

– По уставу честь отдать полагается…– напомнил Василий без надежды на взаимность и понимание.

– Разговорчивый попался! – выразил неподдельное возмущение инспектор. – Больно умный, как я посмотрю!

– Умный, – не стал спорить и отнекиваться, но покладисто согласился шофёр.– Не нравлюсь? Вам глупые по душе?

Что касается внутренних убеждений, Колыванов как здравомыслящая личность грубость отрицал в корне. Несдержанное слово, конечно, оскорбляло слух, неоправданная грубость мешала взаимопониманию, необоснованное хамство препятствовало общению.

"Отсталый солдафон, никакого в нем содержания", – нелестно отметил про себя Колыванов, всем видом игнорируя постового. А тот, знай себе, насвистывал популярную мелодию и в ус не дул, хотя был безусым. – Инспектор, ты всё-таки офицер,– сдержанно, но с укоризной попрекнул его Колыванов.

– Ну, офицер и что дальше?– старший лейтенант удивился, как будто до сих пор не брал в толк свою принадлежность и звание.

– Офицер, а манеры солдатские. Только что из казармы.

– Мы – люди казённые, – нахмурился инспектор, как бы намекая, что миндальничать и разводить церемонии ему не к лицу, но за напускной строгостью Василий угадал смущение.

Не найдя ничего интересного в кабине, старший лейтенант раздосадованно сопел, тесная униформа стягивала тучное тело, гаишник смахивал на перекормленного ребёнка, у которого тугие пелёнки вызвали законное недовольство. Выбравшись из кабины, дорожный инспектор заглянул под капот, где проявил незаурядный интерес к мотору. Впрочем, ничего предосудительного старший лейтенант не нашёл и расстроился ещё больше. До поры, видно, он ещё надеялся, однако надежда, похоже, на глазах слабела и угасала. Но что сетовать и пенять, мысли поспешают, а язык находчив: до поры до времени не сеют семени, до поры и вёдра носят воду, до поры и кувшин за коровой ходит. Все мы горазды, коль народ подсобит: до поры – у норы, а в пору – и в нору.

Со своей стороны, шоферу по-прежнему было невдомёк, что ищет служивый. Внезапные догадки и неожиданные мысли приходили на ум и тотчас исчезали, даже богатая, свойственная шофёрам интуиция подводила, лишь естественная досада и ярко выраженное недоумение мучили психику и весь организм.